Чёртов Паулаускас.

      Ночь эта была худшей для Сергея. Низ живота крутило и тянуло, на глаза наворачивались слезы от тупой боли в колене, голове и душе. Чёрт, зачем он повернулся? Теперь Модя потерян для него не только как партнёр (ну, надеялся Серый на это в глубине души, что ж взять с него?), но и как друг и товарищ. Паулаускас точно после этого умотает в свою Литву. А может не все потеряно? Может соврать ему? А смысл?.. Долбаное снотворное, не действует.       —Лучше бы Модя меня убил…— простонал Сергей. Казалось, действительно, жить незачем больше. Но лишь казалось. В глубине души Белов знал, что куда бы Паулаускас не делся, что бы ни сказал или ни сделал, Сергей будет любить его. Чистой, невыносимой, незаконной, грешной, чёрт её подери, любовью.       И да, Белов купил Библию. Давно это уже было. Жаль, что любовь Моди нельзя купить, нельзя попасться с ней на таможне, нельзя сесть в тюрьму из-за неё, ведь слишком нормальный литовец никогда не допустит этого.       Небо за окном приобретало оттенок синяка на больном колене Сергея — фиолетово-черное, густое, и абсолютно ничего теперь не значащее для Белова —оно светлее с каждой минутой, будто пыталось намекнуть, что день этот он запомнит надолго.       Тренировки сегодня не было. Не было, как и любимого Модестаса.       После бессонной ночи и утреннего чая Сергея разморило вконец. Он лёг на кровать, но не на свою. Обняв подушку Модестаса, словно спасательный круг, Белов всё же смог заснуть.

***

      Солнце. Как тепло, хорошо… Сергей лежит на песке, его колено совсем не болит. А рядом, в его объятиях, уткнувшись носом ему в плечо, лежит (о, несуществующие в СССР, боги!) Модестас… Стоп! Не может быть этого! Белов понимает, что сие прекрасное видение — треклятый сон! Он сейчас уж точно не на пляже. Но что за чёрт! — он ведь действительно сейчас чувствует солнечные лучи, мягкие, как мамины руки, и… И обнимает…Модестаса! Да просто никто, кроме него, не мог зайти сюда, никто!       Сердцебиение растет в геометрической прогрессии, Белова начинает потряхивать, он снова чувствует тяжесть в паху. Распахнув свои голубые глаза, он, правда, несколько секунд им не верит — приоткрыв такой сногсшибательно красивый рот, мирно сопя, литовец спал рядом. Рыжеватые пряди так завораживающе сияли на солнце, что Сергей вообще забыл как дышать.       «Боже (Прим. Автора: за „Боже“ — партбилетом по роже; Прим. Беты: поорала, спасибо), он точно пришел пьяный и на автопилоте плюхнулся на свою кровать, где я заснул! Чёрт, надо как-то свалить и не разбудить его!»       Сергей пытается, всеми силами пытается, как не пытался даже американцев обыгрывать, аккуратно слезть с чужой кровати, но зря. Любовь всей его жизни проснулась.       Модестас, не открывая глаз, но так искренне улыбнувшись, потягивается. Но тут, кажется, прислушавшись к ощущениям своего тела, он напрягается и вдруг резко распахивает свои кофейные глаза с такими густыми ресницами. Что же он видит? Обалдевший Серёга, одной рукой держит его за плечо, и буквально сидит на нём, замерев в неудачной попытке перелезть и слинять пока не поздно. Поздно.        —М-м-модя, я не… это не то, что ты… — щеки Сергея становятся малиновее самого красивого рассвета в родном для Модестаса, Каунасе. Белов в одних трусах, которые ничуть не хуже тех злополучных трико открывают литовцу налившееся до предела достоинство Белова. Он только сейчас понимает это и, неуклюже сваливаясь с Паулаускаса, хватает покрывало со своей кровати, оборачивается им, как банной простынёю и пытается скрыться в ванной.       —Подожди…— и Сергей замирает на месте. Как тогда, давным-давно в спортзале. Спиной к Модестасу.       — Серег, я. Прости, в общем, что повел себя, как трус и бросил ночью тебя. Я просто немного обалдел от того что… ну ты сам знаешь, — Паулаускас мягко улыбнулся. — Мир? — Модестас протянул руку.        — Мир… — Белов сжал его ладонь. Рукопожатие продлилось чуть больше, чем следовало, и только Модестас попытался убрать руку, Белов дёрнул его на себя, да так сильно, что они повалились на кровать последнего.        — Серый, ты чего… — немного испуганно спрашивает Модестас.       Белов вцепился одной рукой в его плечо, другую положил себе на напряжённый под тканью белых трусов член. Они смотрели друг другу прямо в глаза, и Паулаускасу становилось не очень уютно. Вдруг, Сергей резко сократил расстояния между их лицами, хватая того уже двумя руками и пытаясь поцеловать, но Модестас, сжав плечи Белова в свою очередь не дал тому этого сделать. Но они оба не спешили ослаблять хватку, лишь продолжали рвано и часто дышать, испепеляя друг друга взглядом сквозь разделяющие их раскрасневшиеся лица, сантиметры. Серёжа предпринял ещё одну попытку дотянуться до столь желаемых губ, но на этот раз медленнее, осторожнее, словно давая литовцу почувствовать, как тает расстояние. И Модя, на удивление даже для самого себя, подался ему на встречу. Они робко соприкоснулись губами и на мгновение замерли — не то наслаждаясь моментом, не то соображая, что делать дальше. Модестас ощущал, что сердце его билось так быстро, что казалось, ещё немного, и оно вовсе изорвётся в клочья. Он и предполагать не мог, что поцелуй с его до недавнего времени другом произведёт на него такое странное действие. Мышцы всех остальных органов он абсолютно не чувствовал, казалось, вся энергия в нём сейчас отдаётся на адски быстрые сокращения главного органа кровеносной системы. И всё же, Модя решил взять инициативу на себя. Он подался вперёд, заставляя Сергея откинуться на кровать, но по-прежнему не разрывать этого застенчивого поцелуя. Модестас стал медленно проводить рукой по обнажённому боку Белова, заставляя того, не смотря на тепло в комнате, всего покрыться мурашками. Он всё-таки отстранился от губ Серёжи и, покрывая его торс дорожками мягких влажных поцелуев, стал спускаться всё ниже. Белов тяжело дышал и всячески отказывался верить в реальность происходящего. Слишком уж сильно его крыло от этих прикосновений. Он аккуратно провёл рукой по медно-рыжим волосам литовца, а стоило тому опуститься губами к самой резинке трусов, одновременно накрыв ладонью уже предостаточно возбуждённый член Сергея, чуть сильнее сжал пряди, не давая тому отстраняться слишком далеко. Модестас, не убрав руки со стояка Серёги, тянется к губам последнего, и теперь они уже целуются по-настоящему — резко, толкаясь языками, кусая губы —так живо и смело, как могут только два не на шутку возбудившихся молодых парня. Модестас резко засовывает руку в трусы Сергею и обхватывает его достоинство ладонью. У последнего вырывается сдавленный стон, сквозь весь его организм словно пропустили разряд не менее 1000 вольт. Сергей напрочь забывает как дышать и, выпучив глаза смотрит на Модю. Зрачки Паулаускаса увеличены до такой степени, что его глаза кажутся не шоколадными, а масляно-черными. Модестас улыбается ему так уверенно и обворожительно, что Сергей и вовсе начинает думать, что умер и попал в рай. Медленно, но твёрдо Модя начинает водить рукой по стволу Серёги, и у того начинает просто темнеть в глазах. Сергей запрокидывает назад голову, предоставив Модестасу всю свою шею, и пытается не стонать слишком громко. Паулаускас проводит языком от ключиц Серого до чётко очерченного подбородка, и вдруг, не сдержавшись, кусает его прямо за кадык, не прекращая при этом энергичных движений рукой. Серый непроизвольно дёргается, а Модестас, вытащив-таки руку из его трусов, просто ложиться на Белова сверху, зажав его между кроватью и собой. Секунду они смотрят друг другу в глаза, а потом Серёжа начинает тянуться к Модиному лицу за поцелуем, а литовец хитро улыбнувшись, зажимает ему рот ладонью, трётся носом о его нос и поднимается. Серёга немного оторопел, но поднялся вслед за Модестасом. Последний сел на край кровати, опустив глаза в пол. Кровь пульсировала в висках, он никак не мог начать дышать ровно.       «Черт, это не правильно. Я не могу, не могу, не должен! Если сейчас переступаю эту черту, всё пропало! Но он же такой…» — Модя поднял глаза на смущённо стоявшего рядом Серёгу, — «…красивый. Плевать на нормы!»       Литовец кинулся на Белова, подобно дикому волку — кусая и трогая всё, до чего мог дотянуться. Отшвырнув куда-то свои трусы, он поспешил и Серёгу оставить без этого никому ненужного предмета. Быстрее, быстрее! Модестас не может больше терпеть ни минуты. Повернув Серого на живот, он облизывает свои пальцы и приступает к тому, о чём всю жизнь после будет вспоминать с мурашками. Вставив один палец, он замирает — весь окружающий мир будто прекращает существовать. Не обращая внимания на мат и стоны Белова, он мягко двигает рукой, постепенно добавляя второй палец. Звуки становятся громче, от напряжения внизу живота зашкалил бы любой прибор. Он аккуратно входит уже не пальцами, стараясь не доставить боли. Не получается. Ругаясь как сапожник, Белов вцепляется пальцами в простыню, Модестас разгорячается ещё больше и начинает двигаться, набирая бешеный темп. Оба за эти минуты словно переосмыслили вообще всю свою жизнь. Сергей просто не верил в происходящее. Паулаускас со стыдом признался себе, что ни с одной девушкой так кайфово не было. Момент разрядки приближался, кровать ужасно скрипела, так что вполне справедливо было опасение, что кто-то их услышит. Моде даже показалось, будто раздаются шаги за дверью, но он предпочел думать не об этом. Последние толчки, и излившись Белову на спину, литовец парой движений руки и того довёл до пика. Они повалились на такую маленькую для двух баскетболистов кровать. Хорошо… Мягкая нега разливалась по телу, напряжение рассеивалось.       «Те, кто решил сажать за мужеложство — дурак, не знает какое наслаждение», — Модя прижался к Сергею. Плевать, что они оба мужчины. На всё плевать.       Время шло, а наши герои всё лежали рядом, не произнося ни слова. Сумасшедшая, эмоциональная (Прим. Автора: кхм, ну и не только) встряска напрочь отбила и так у немногословного Белова, желание обсуждать что-либо. Модестас, его любимый и, казалось бы, недостижимый Моденька сейчас был рядом. Но что-то, и это что-то Сергей проклинал, подсказывало — это было в первый и последний раз. Паулаускас не останется, сбежит, найдет сто причин для этого, будет сам мучиться, но не останется. Для литовца это сближение было порывом страсти, помутнением, в один момент возникшим желанием, для Сергея — давней мечтой. Модестас его не любит.       — Серый?       — Мм?       — Я тут подумал… Я половина тебя. Если смотреть по номерам нашей формы, — Модя сел на кровати, и проводя рукой по волосам, блаженно улыбнулся.       «Ты уже давно не половина — занимаешь полностью», — подумал Сергей. Вслух он ничего не ответил. Модестас встал, и начал не спеша одеваться.       — Куда ты? — спросил Белов.       — Мне нужно к родственникам съездить. Я за билетами —вылет уже через 3 часа, могут раскупить, — чёрт, дурацкое шестое чувство не подвело Сергея.       — Почему ты не сказал раньше? — отчаянно спросил Белов, и так зная ответ. Сейчас, как никогда хотелось бы, что бы Модя начал перечислять свои «веские» причины очередного отъезда.       — Забыл, — сказал тот, одевая пиджак.        —Я люблю тебя — выдохнул Сергей. Зачем я это сказал?       Модя молча подошёл к нему и, глядя в глаза, провёл ладонью по впалой скуле, потом перевел руку на шею Серёжи и полушутливо сжал. Молча. И без всякого «тоже».        —Я пойду — билеты раскупят, — развернулся и зашагал к двери.        — Я тебя ненавижу! — крикнул ему вслед Сергей.       Литовец обернулся, ухмыляясь.        — Первое слово дороже второго, — и вышел.       « Сука…» — на глаза Белова наворачивались слёзы. Он сел, безуспешно пытаясь с ними справиться. Всё вышло, как и предполагалось.        — Чёртов Паулаускас… — прошептал Сергей. И добавил, улыбаясь: — Ты мне будешь сниться.

***

«И я люблю. И мне не надо фраз. Мне надо, чтоб друг в друга мы смотрели. Как мало можно видеть, обонять! Нельзя нам листьев и нельзя нам неба. Но можно очень много- это нежно друг друга в тёмной комнате обнять. Сюда идут? Не бойся — это гулы Самой весны — она сюда идёт. Иди ко мне. Дай мне скорее губы. Ломают дверь? Нет — это ледоход… Над Бабьим Яром шелест диких трав. Деревья смотрят грозно, по-судейски, Все молча здесь кричит, и, шапку сняв, я чувствую, как медленно седею.» (Евгений Евтушенко, Бабий Яр)