Примадонна Сточной Канавы

Замок щелкает не сразу. Долго-долго его пытаются открыть, приглушенно матерятся, и в итоге дверь все же поддается. Я тут же толкаю ее, бесцеремонно врываясь в квартиру. Лис отшатывается, смотрит удивленно и испуганно, кутаясь в огромный махровый халат, явно принадлежащий Андрею, и пытается промокнуть влажные волосы полотенцем. — Кирилл? А ты что тут… Намеренно задеваю его плечом, проходя мимо него на кухню. Хозяина квартиры нигде нет, но мне и так, в принципе, он сейчас ничем не поможет. Только помешает, баран влюбленный. Нахожу в шкафчике бутылку коньяка и наливаю в первую попавшуюся в руки чашку, не сразу даже замечая, что это та «конфетная» прелесть из сервиза, который Андрей, как и все нормальные люди его возраста, достает только когда приходят гости. Меня все еще трясет от бешенства после встречи с Русланом. Меня все еще выворачивает от омерзения. Меня все еще… — Кир, что произошло? — на плечо ложится рука, но я сбрасываю ее и, обернувшись к парню, ядовито интересуюсь: — Ну и как тебе его хуй? На вкус такой же, как и у других, или чем-то отличается? Смотрит почти с ужасом и отступает на шаг. Видимо, лицо у меня сейчас зверское. — Кир… — Почему ты вечно притягиваешь неприятности, как магнит? Почему я вляпываюсь в них вместе с тобой?! — Кир, да что произошло-то?! — кричит уже в отчаянье, обнимая себя за плечи. — Что произошло? Он еще спрашивает! Что произошло, действительно! Мент твой произошел! Вернее, пришел! Приперся ко мне на работу, на свиданку звал! А мне как бы совсем не улыбается становиться постельной игрушкой этого ублюдка! — Андрей поговорил с ним днем… — Андрей поговорил, как же! — хмыкаю я, залпом выпивая налитый в чашку коньяк, даже не чувствуя горечи и градуса. — Ты сам-то проблемы свои когда начнешь решать? Почему за тебя все должны бегать, договариваться? Он стоит передо мной бледный, растерянный моей агрессией и явно готовый, что сейчас его будут бить, но пытается оправдаться: — Я предлагал, но он отказ… — Плохо предлагал! Плохо, Лис! Небось, промямлил что-то, как обычно, а потом довольный лапки сложил, когда за тебя все сделать вызвались. Я тебя знаю, инфантильная ты сука! Градус в башку все-таки дал, потому что с языка срываются все более кислотные слова. Мне хочется его унизить, как сегодня унизили меня; сделать больно, как сделали больно мне. Я хочу мести. А он хочет курить. Подходит к подоконнику, берет пачку, но роняет ее, когда я спрашиваю тихим, злым шепотом: — Что, хуев насосался, на сигареты перешел? Лис уже едва не плачет, а я все продолжаю: — Из-за тебя я влип! Потому что ты чертова королева драмы, которая жить не может без ебли и скандалов! И ничего кроме неприятностей ты не можешь дать! Ты же зараза, проникающая в организм и разрушающая его изнутри. Ты и в клубе этим занимался, и в компаниях, а теперь вот решил сесть на шею Андрею, похерить его карьеру!.. — Я не… не… нхм… — он откровенно плачет, размазывая пальцами слезы по щекам. Всхлипывает, давится истерикой, но медленно, шаг за шагом приближается к черте безразличия. А в моей душе зарождаются первые зерна паники и сожаления. Но поезд уже на полной скорости несется с горки. — Ты так и будешь скакать из койки в койку, пока не загнешься и не умрешь. Потому что ты ищешь, ты требуешь от других любви, когда сам любить не способен. Потому что ты шлюха классическая, вот и все. И Андрей тебя бросит, как только поймет, что ты только ломаешь всё. Его предвыборную кампанию, его репутацию, его карьеру! Губы Лиса вдруг трогает мимолетная улыбка, пугающая меня не на шутку. Он не выглядит разбитым правдой и внезапным осознанием, не раздавленным обидой. Ни-че-го. Ни одна эмоция не отражается на его лице. Кукла. Красивая, потрепанная жизнью кукла. Как некогда любимая и от того затасканная игрушка неспокойного ребенка. Припечатываю еще, глядя в его красивые золотистые глаза в обрамлении влажных ресниц: — Пока ты не научишься не играть в отношения, а искренне любить, ты будешь и в горе, и в радости один. Швыряю чашку с недопитым коньяком в мойку. Вздрагиваю, услышав жалобный хруст фарфора, но на развалившуюся на несколько частей чашку уже не смотрю, на всех парах двигаясь к выходу. Лис шагает следом за мной, что-то говорит, будто пытаясь догнать и объяснить, но я не хочу его слушать. Я вообще ничего не хочу.

***

Осознание, что я наделал, приходит ко мне к вечеру. Весь оставшийся день я ношусь как чокнутый по городу, выполняя поручения отца. Игнорирую звонок от Андрея, но буквально через пару минут на экране высвечивается «Папа». Конечно же, я беру трубку. — Кирилл, ты не мог бы перезвонить Андрею? Он что-то хотел тебе сказать, никак дозвониться не может, — произносит отец своим спокойным, ледяным голосом. — Я занят, пап, — старательно контролируя уровень нервозности в голосе, отвечаю я, — сейчас должны привезти молоко и топпинги… — Марина сама способна принять, — парирует тот, — тем более, что в это время наплыв людей обычно небольшой. — Хорошо, я перезвоню ему, когда будет время. Кладу трубку и возвращаюсь к работе. Стараюсь игнорировать тревогу, но вскоре она берет надо мною верх, и я хватаюсь за телефон. Сообщение от Андрея, в принципе, дает мне понять, в чем дело. «Кир, ты не знаешь, куда мог уйти Лис?» Лис мог уйти только в «Токсик». Потому что после всего, что я наговорил, наверняка захочет нажраться, как свинья. Я бы точно этого хотел, если бы на меня КАМАЗ говна высыпали. До клуба добегаю за считанные минуты, замечая криво припаркованную тачку Андрея. Догадался, значит, куда его Золушка ускакала. Когда я, буквально расталкивая руками толпу людей перед клубом, пытаюсь прорваться к входу, слышу далекий гул сирены «скорой». — Марк! — ору я охраннику. — Кир? — удивленно вскидывает он бровь и помогает мне пройти, отодвигая рукой парней, с которыми спорил, доказывая им, что на восемнадцать не выглядят, а паспорт не предоставляют. — Лис… где Лис?! Меня молча пропускают в здание, и я успеваю заметить суету в коридоре, ведущем в туалет, Макса который, бросив бар, громко что-то высказывает красному как рак менеджеру. Осознание, что я натворил, накрывает волной. Хватаюсь рукой за украшенную мозаикой колонну, чтобы не упасть от нахлынувшего волной нехорошего грозового предчувствия. Вскоре в зале появляются и люди в белых халатах. А потом полиция. Меня выносит из помещения потоком людей, и я немного даже рад, что не приходится думать самостоятельно. Потому что слезы глаза застилают, и я думаю, что, наверное, полиция тут неспроста. Значит, случилось что-то страшное. Что-то непоправимое. Следом приезжают и журналисты. Не телевизионщики нет. Просто вертлявая девка с камерой, которая протискивается через толпу людей против потока к… Смотрю, куда же она направляется, и замираю. Андрей. Андрей объясняется с полицейскими, размазывая по лицу кровь. Кажется, разбита губа, но в основном — костяшки пальцев. Кого он избить уже успел? Когда из клуба выносят носилки, я кидаюсь вперед, с непонятно откуда взявшейся силой расталкивая зевак. — Лис! — кричу я, склоняясь над другом. — Молодой человек, отойдите… — Вы мешаете работать… — «Налоксон» внутривенно! Быстро! Звоните Романову! А я смотрю не отрываясь на его перемазанное кровью и пеной, блестящее от испарины синюшное лицо, накрытое кислородной маской. Глаза приоткрыты, волосы скомкались в неопрятный клубок… Его грузят в машину скорой помощи, а мне на плечо ложится неожиданно твердая рука, приводя в чувство. — Поехали, я узнал, куда его везут, — грубо произносит Андрей, и буквально волоком тащит меня к своей тачке. К зданию клуба как раз подъезжает вторая карета скорой помощи. — Ч-что с ним? — Передоз, — отзывается мужчина, открывая передо мной дверь. — Садись. Уже в дороге я снова обращаю внимание на его сбитые руки. — Кого ты уже успел покалечить? Поджимает губы, неотрывно глядя вперед, и только спустя минуту нехотя отвечает: — Ебыря его очередного. Закрываю лицо руками, чувствуя, как начинают пылать щеки, и пытаюсь протолкнуть в глотку воздух, который вдруг стал сухим и жестким, и раздирал горло и легкие, как наждачка. Истерически смеюсь: — Такого идиота, как Лис, еще поискать надо, но ты, умница, нашел! Андрей ничего не отвечает, а я больше ничего не спрашиваю. Приезжаем даже раньше «скорой», но я даже и не заметил, что мы всю дорогу гнали под сто. Я не иду следом за мужчиной в больницу, потому что наверняка буду там только под ногами путаться. Жду в салоне, от нервов сжирая собственные губы, и даже успеваю задремать. Андрей возвращается ближе к полуночи. Его руки, уже плотно перевязанные бинтами, дрожат, но отмытое от крови лицо спокойное. Значит, все обошлось. — Откачали? — тихо спрашиваю я, когда он садится в машину. — Откачали, — кивает Андрей, сжимая руль с такой силой, что на белых бинтах снова проступает кровь. — Я отвезу тебя домой, а потом поеду в полицию. — Зачем? — Потому что я избил человека, — отзывается совершенно ровным тоном, — и я обещал полиции, что приеду сам, как только сопровожу Лиса в больницу и узнаю, что с ним все хорошо. Горло сжимает невидимая рука, не позволяющая сделать вдох. — Осадчуку уже доложили, — добавляет он, перегибаясь через меня, чтобы достать пачку сигарет из бардачка, — но я все равно понятия не имею, чем это закончится. — Это я виноват. — Пф-ф, ты-то тут при чем? — глухо из-за зажатой губами сигареты бурчит Андрей, закуривая. — Не ты же вложил в его голову, что он нужен только в качестве постельной игрушки. — Я. В том числе я. Смотрит недоумевающе, затягиваясь дымом. Салон медленно наполняет отрава, вытесняя кислород, но мы забываем открыть окна. — Я наговорил ему всякого, потому что был зол. Потому что Осадчук приперся ко мне на работу сегодня утром и начал разглагольствовать о том, что я такой, же как и он. И что… — кашляю, и Андрей, вздрогнув, вдавливает кнопку, открывая окно. Стекло медленно ползет вниз, в салон влетает порыв ночного прохладного воздуха. — Из-за меня он сорвался, я думаю. Мужчина кивает медленно, надежно запечатывая вспыхнувшую злость внутри себя, и, сжав сигаретный фильтр зубами, заводит двигатель. Выруливает на пустующую дорогу и жмет на газ.

***

— Выглядишь, как жертва концлагерей, — произношу тихо, но шутливо, пытаясь придать голосу бодрые нотки, но почему-то звучит эта дурацкая шутка мрачно и пессимистично. Лис поворачивает ко мне голову, и я вижу, что не ошибся. Его лицо выглядит осунувшимся, глаза — впавшими, резко обозначились скулы. — Ничего, — говорит хрипло, видимо, из-за долгого молчания. — Буду всю неделю рубать объедки из больничной столовки. И поем, и заодно подлечусь. Молча киваю, тяжело опускаясь на край его койки. Лис садится удобнее, морщится и хватается за голову. — Что случилось? — спрашиваю сразу обо всем, потому что на самом деле нихрена не знаю. — Сотрясение. Головой ударился, когда падал. Трет глаза, криво улыбается и начинает скомкано рассказывать: — Так получилось, что я не рассчитал дозу. А потом вдруг обнаружил себя в туалете с каким-то мужиком с его хером во рту. Я его укусил, видимо, потому что он меня ударил по лицу. А потом все смутно. Андрея помню. Он бил того мужика, вколачивая его морду в пол. И еще помню толпу вокруг. И я упал. И всё. Снова киваю и пялюсь пустым взглядом в плиточный пол. За окном вовсю щебечут птицы, теплый летний ветерок врывается в палату, и солнечные лучи очень ощутимо припекают мне спину. Я думаю о том, что все это из-за меня. Вспоминаю, каким счастливым было лицо Лиса в тот момент, когда он открыл дверь. Ровно до того момента, как понял, что что-то не так. Я все разрушил. Почему? Потому что был расстроен тем, что не понимаю интереса Руслана ко мне? Потому что был зол на себя? А сорвался на друге. Обвинил, когда на самом деле стрелял я, и проблемы у нас тоже из-за меня. — Он не придет, да? — Что? — поднимаю на Лиса больные глаза и замечаю на его ресницах слезы. — Андрей ко мне не придет? Он не приходил вчера. И сегодня. Мотаю головой. — Он не может прийти сейчас. Он… Лис, там нанесение тяжких телесных. Мужик без глаза скорее всего останется. Парень безвольно опускает руки и сползает ниже, потеряно глядя в одну точку невидящим взглядом, будто у него сердце стало. — Его посадят? — мертвым голосом спрашивает он. — Нет, не думаю. Он собирается оплатить ему лечение в Израиле и выплатить компенсацию. Но будет суд. И выборы… конечно, уже не будет ничего. Он снял свою кандидатуру. Я вижу, как дрожат пальцы Лиса, когда он закрывает лицо руками и издает мучительный стон. Знаю, что он чувствует, потому что и сам через это прошел вчера. А еще через объяснения с отцом, который, конечно же, поднял на уши всех, кого только можно было. Самое главное было заткнуть рот журналистам, чтобы окончательно не доломали карьеру Андрея. Лис не глупый, сам все это понимает и пока что не знает, как реагировать. — Он под домашним арестом? — уточняет парень, и я киваю. — Отпустили сегодня. Осадчук подсуетился. Умалчиваю о том, что мне в ресторан с Русланом пойти пришлось. Без всякого продолжения, разумеется. Мы толком не разговаривали, хотя, вернее будет сказать, я не разговаривал. — Это из-за меня, — хрипло бормочет Лис, вцепляясь пальцами в свои растрепанные кудри, тянет, будто желая выдрать их все. — Это все из-за… — Да, Лис, да, — я крепко беру его за запястья и отвожу руки в стороны, заставляя отпустить волосы. — Из-за тебя! Потому что он по тебе с ума сходит. Лис, понимаешь? — Нет, — честно отзывается он, глядя на меня наполненными слезами глазами, — я не понимаю. Вздыхаю, сажусь ближе и обнимаю его, прижимая голову к своей груди. Он цепляется за мои плечи, как утопающий, а может действительно тонет в жуткой бредовой уверенности, что все кончено. — Я знаю Андрея всю свою жизнь, — с улыбкой выдыхаю, поглаживая его по спине. — Я его никогда таким не видел. Даже как-то… совестно, что ли. Будто я подглядываю. Это так интимно… — Что интимно? — А что может быть интимнее, чем видеть за суровостью мягкость, которую он так долго скрывал? Он действительно любит тебя. — Не говори так, — просит Лис, шмыгнув носом. — Этого быть не может. Где он, а где я? — Доверься. Просто доверься. — Не могу я довериться! — отчаянно шепчет он, комкая пальцами мою футболку. — Я прохавал жизнь, я знаю, как это все заканчивается. Всегда одинаково. Как ты сказал, в горе и радости один. Сжимаю объятия сильнее и прошу меня извинить за те слова. Он снова ревет, жалуется на что-то, а я, все что могу, — это гладить его по спине и шептать успокаивающие глупости. — Я не могу быть полностью открытым с ним, потому что боюсь показаться уязвимым, — признается Лис, когда слезы его наконец-то высыхают. — И я не умею быть заботливым, боюсь показаться навязчивым, и все, что могу, это соблазнять. И ему я не нужен. Зачем Андрею эти отношения? — Отношения это вообще такая себе драка бухих бомжей. Никто не соображает, чего они хотят друг от друга, но все равно лезут. Лис слабо улыбается на шутку и обессиленно падает на кровать, закрывая глаза. Сижу еще пару минут, прислушиваясь к его дыханию. Он не спит, потому я произношу, желая дать ему еще немного надежды. — Он тоже боится. — Что? — парень приоткрывает веки и смотрит устало. — Андрей тоже боится. Он так мне и сказал. Потому что для него это нетипично. Он не знает, что ему делать. Дай немного времени. — А если он решит, что нам не по пути? Закрываю рот так, что щелкают зубы. Не сказать, что я об этом не думал. Думал. Андрей ведь действительно мог бы решить, что Лис для него слишком проблемный, и смазливая мордочка точно не стоит нервов и времени, но почему-то это кажется нереальным. — Он выберет тебя, — уверенно выдыхаю я, — он раз за разом будет выбирать тебя.

***

— Родители были в шоке, — сообщаю я приглушенно, воровато оглядываясь, проверяя, нет ли в гостиной лишних ушей. — Правда? — взволнованно бормочет Лис, заправляя прядь волос за ухо. — Мне показалось, нормально восприняли. Мама у тебя такая приятная, улыбалась так тепло. Нам с Андреем комнату дала одну. Киваю и нервно кусаю губы. — Мама пятнадцать лет проработала управляющей в ресторане. Как говорится, настоящая стюардесса улыбается до конца. Их как-то с отцом к директору вызвали, когда я петардой школьный толчок разворотил. Мама даже тогда улыбалась. — А папа?.. — А у папы морда кирпичом всегда, — голос мой срывается на писк. Я прижимаюсь к окну, пытаясь рассмотреть родителей и Андрея, которые наверняка в беседке проводят аналогичный разбор полетов. — Думаешь, все плохо? — Лис обнимает себя руками за плечи, а потом принимается нервно поправлять одежду. Выглядит он непривычно и, что удивительно, охуенно. Белая рубашка, заправленная в голубые джинсы, конечно же, ни капли не напоминает те клубные провокационные шмотки, которые он носил раньше, потому, наверное, ему немного некомфортно. — Думаю, они в ахуе, — признаюсь едва слышно. — Они знали, конечно же, что Андрей и по мальчикам тоже, но то, как он представил тебя, он еще не представлял никого. Лис начинает крутить прядь на палец и вгрызается в свои губы с такой силой, что прокусывает нахрен. Шипит, зализывает языком, и бормочет: — Да как он меня представил? Нормально. «Это Лис, мы живем вместе и…» — «…и я его люблю»! Лис, он сказал, что любит тебя! — Да, но он мне часто говорит, что любит, — неловко отвечает он, потирая покрасневшую щеку. — Ну и что?.. — И что?! — я смотрю на него с самым настоящим ужасом во взгляде. — Это, по-твоему, ерунда? — Это же просто слова! Да я слышал их сотни раз, и что с того? Где сейчас они все? — В пизде! — ору я уже на него и хватаюсь за голову. — Лис, как же ты не понимаешь! Это Андрей! Андрей, который, наверное, даже матери своей никогда не говорил, что любит ее. Он же… он же как скала! Парень мучительно краснеет, отворачивается, и я понимаю, что… Ну, в принципе, да. Он не знает другого Андрея. — Извини, что накричал, — виновато прошу я, обнимая его. — Очень нервничаю. — Я тоже, — вздыхает он, ткнувшись носом мне в плечо. — Все это так странно. Отлипаем друг от друга, услышав, как открылась дверь в дом. Следом голоса. Явно договорились и вернулись к столу. — Пошли? — улыбаюсь и за руку тяну его в столовую. Все на своих местах, на самом деле. Отец — спокойный, мама — улыбчивая, Андрей — белее скатерти. Правда, при виде Лиса взгляд его теплеет. Парень садится рядом с ним и смущенно утыкается глазами в тарелку. Дальше разговор заходит за работу. Я там, конечно же, гвоздь программы, потому как после полного провала предвыборной кампании и поставленной жирной точки в политической карьере Андрея, мне пришлось на время забыть о работе в городском совете и с головой погрузиться в бизнес отца. Андрей же взял на себя управление бизнесом, записанным на сестру. — Ничего, когда зимой диплом защитишь, мы попробуем поучаствовать в конкурсе на должность в областной администрации, — обещает мужчина, расслабленно откидываясь на спинку стула. — Лучше бы заграницу уехал, — произносит отец, выразительно вскидывая бровь. — Нечего здесь ловить. — Брось, не все так плохо. Сейчас стало получше. — Ага, прям страна, где сбываются все мечты! Конечно же, если ты мечтаешь умереть больным и бедным, — парирует отец. Мягко улыбаюсь, глядя на их дружескую перепалку, понимая, что не поссорились. Уже отлично. — …ты же смог. Он поумнее тебя будет, — продолжает Андрей, — и всего добьется. — В том-то и проблем, что у нас, чтобы жить нормально, нужно чего-то добиться. В цивилизованных странах не нужно ничего добиваться. Ты можешь всю жизнь работать на кассе в супермаркете и жить нормально. — В цивилизованных страх много есть того, чего нет у нас. Например, партнерских браков. Повисает такая густая тишина, что я слышу, как бешено бьется сердечко сидящего рядом со мной Лиса. Не знаю, о чем они говорили, догадывался парень или нет, но я и мои родители все поняли. По интонации, взгляду, позе. Отец барабанит пальцами по столу, а потом, как бы невзначай, спрашивает: — Хочешь вспомнить про свое второе гражданство? — Да. Думаю, через пару месяцев. Я уже оформил возврат налогов и перевел всю бухгалтерию на аутсорсинг. — Ты так уверен, что… — Да, — Андрей ухмыляется и мельком смотрит на ничего не понимающего Лиса. — Конечно же, пока что никакие мощности в Швецию не переводил, но уже прощупываю почву. У меня перехватывает дыхание. Он собирается сделать предложение. Черт, он действительно собирается это сделать! А потом переехать в Швецию и, пользуясь шведским гражданством, оформить там официальный брак. Андрей! Андрей, который говорил, что старается избегать отношений, потому что даже у Дьявола, князя тьмы, страданий и боли нет спутницы! Лису, которого знает чуть больше месяца! Домофон вдруг разливается трелью, и мама просит меня пойти открыть ворота еще одному гостю, который предупреждал, что будет позже. — Не знал, что вы еще кого-то приглашали, — удивленно хмурюсь я, но послушно встаю и направляюсь к двери. Нажимаю кнопку на пульте. Ворота отъезжают в сторону… Блять, даже через тонированное стекло я вижу наглую морду Руслана, мать его, Олеговича! Проезжает на своей пижонской «Тойоте» с красивым номером мимо, наслаждаясь моей охреневшей физиономией, и останавливается рядом с отцовской машиной. — Не ждал? — улыбается он своей нахальной ментовской улыбкой. — Ты-то что здесь забыл? — бурчу я недовольно, пряча руки в карманы брюк, рассматривая Осадчука пристальным взглядом. — Это ты забыл, — хмыкает он, поправляя манжеты черной рубашки. — Забыл, что я вытянул твоего друга из тюрьмы. Неужели не заслужил ни капли благодарности? — прикладывает ладонь к груди в патетическом жесте, будто я ранил его в самое сердце. — Я выполнил твои условия. Поужинал с тобой. — Какое самомнение! — фыркает он беззлобно и проходит мимо меня в гостиную, где все собирались переместиться, чтобы выпить кофе с тортом. — Вообще-то тот ужин — это твое искреннее раскаянье в том, что ты едва не убил меня. — Разбежался! Проходим мимо кухни, где мама с отцом уже звенят тарелками, и Руслан задерживается, чтобы поздороваться, а я иду дальше и замираю в дверях, чувствуя сумасшедшую парализующую неловкость. Лис сидит в кресле, а Андрей, подойдя к нему вплотную, улыбается и прикладывает палец к губам, призывая к тишине. Шепчет едва слышно: — Нормально себя чувствуешь? Не перенервничал? — Немного, — мурлычет Лис, глядя на него околдовывающим взглядом, томно откидывает голову и подставляет губы. Андрей наклоняется к нему и прижимается к губам осторожным и до краев наполненным нежностью поцелуем. И я чувствую, что мне нужно уйти, отвлечь остальных, чтобы дать голубкам побыть вместе, но я не могу сделать шаг назад. А они меня не замечают. Они вообще не замечают ничего вокруг, утопая в сахарном сиропе чувств. — Красиво, — раздается сзади приглушенный голос. Я вздрагиваю и мельком оборачиваюсь на Руслана. Он стоит так близко, что если я буквально чуть-чуть отклонюсь назад… Не делаю этого, скорее даже наоборот, отстраняюсь от него, оказываюсь зажатым между стеной и его телом. — Удивлен, что ты ценитель прекрасного, — фыркаю, смущенно отведя глаза в сторону. — Пойдем, не будем им мешать. — Не думаю, что они заметят наше присутствие. — Я тоже не думаю, но все же. Руслан ухмыляется, следуя за мной к веранде. — Так и скажи, что хочешь побыть со мной наедине, — самодовольно тянет он, но я только глаза на это закатываю. Впрочем, успокаиваться он не собирается: — Ты же знаешь, что я не отстану. Лучше тебе отвечать. Смотрю на него высокомерным взглядом и не могу сдержать удовлетворенную улыбку. Наша игра… интригует. Но я не собираюсь проигрывать. — А то что, арестуете меня, Руслан Олегович, начальник Департамента патрульной полиции? — лукаво улыбнувшись, интересуюсь я, опираясь задницей о перила и, демонстративно отвернув лицо, устремляю взгляд в цветущий сад. Он хмыкает, подходит ближе, но не касается, просто нависает сверху, ероша дыханием мои волосы. — Посмотрим на твое поведение, — тихо произносит мужчина, упираясь руками по обе стороны от меня, оказываясь близко-близко. Непозволительно близко. — Мне придется быть плохим полицейским и использовать наручники, если ты будешь сопротивляться. Флирт слишком откровенный, неприкрытый, и у меня от этих слов, произнесенных низким, рокочущим голосом, встает. Но нам приходится отлипнуть друг от друга и разойтись в разные углы, потому что в коридоре раздаются шаги. Я сажусь в плетеное кресло, Руслан закуривает. — Завтра в шесть, — выдыхая облачко дыма, бросает он за секунду до того, как на веранде появляется моя мать. — Посмотрим на твое поведение, — возвращаю ему его же фразу и улыбаюсь.