Сколько ладоней крадут удары моего сердца

Даниил тогда замерз под дождем страшно, осень заявляла свои права холодным ветром и коварным, косым дождем, от которого не спасал плащ, промокший почти насквозь за путь через несколько улиц, а пока он добрался до убежища Бураха, ветер доделал свое дело, и Даниил почти не чувствовал рук, сжимая и разжимая озябшие пальцы. Перчатки тоже ни черта от холода не спасали. Поэтому он и не сопротивлялся особо, когда Артемий только глянул на него и всучил в руки чашку с надколотым краем, подозрительно пахнущую травяным сбором, но над которой вился пар и которая приятно согревала как холодную кожу, так и пищевод, давая надежду вернуться обратно в Омут не подхватив простуду. Простужаться было нельзя категорически. - Совсем озяб, ойнон? Дай плащ, повешу рядом с печкой, хоть просохнет, пока допьешь. Бурах щурил глаза, и Даниил уже разгадал эту загадку – Артемий так улыбался, когда показывать улыбку не хотел. Губы у него не дрогнули даже, а вот у глаз собрались морщинки, и огонек в них выдал эту тайную улыбку. Только Даниил никак не мог понять, отчего Бураху смешно, и надеялся, что тот смеется все-таки не над ним. Еще чего не хватало. Но плащ отдал, и плечи расправил, стараясь не ежиться от пробившего холода, и не обернулся, когда Артемий зашуршал чем-то за спиной. Но вздрогнул, когда на плечи опустилось шерстяное одеяло, укутывая в колючее тепло, попыталось соскользнуть, и ничего не оставалось, как подхватить его свободной рукой. - Спасибо. Одеяло было из некрашеной шерсти, колючее, непривычно пахнущее, как и все тут – высушенными травами, дымом и, чуть уловимо, кровью. На камзоле от него наверняка останутся сотни прилипших травинок и стебельков, но это незначительная жертва за то, чтобы перестало трясти мелкой дрожью. Даниил так и просидел какое-то время, молча, наблюдая за тем, как Артемий раскладывает на столе травы. Потом встряхнулся, вспомнил о деле, обсудил план действий и собирался уйти, когда его поймали за запястье, и он остановился, чуть задрав голову, чтобы посмотреть в глаза. Не нравилось доктору Данковскому когда на него смотрят свысока, пусть и в исключительно буквальном смысле. - Ты плащ забыл, ойнон. - Да, спасибо. Данковский натянул плащ, подхватил сумку и ушел, потирая запястье. Сквозь два слоя перчаток разве разберешь, была ли чужая кожа теплой? А все равно, кажется, что была. Фантомное чувство, которое лучше отбросить. *** Артемий следит из-под ресниц за столичным доктором. Спать хочется страшно, но тот, беспокойный, все мечется по комнате, тень его то падает на лицо, загораживая газовый рожок, то снова отступает. И только кажется Артемию, что Данковский затих, опустился в кресло, замер, как тот вскакивает, что-то пишет, шелестит бумагой, перебирая старые записи – не уснуть, и оставаться не следовало, не следовало принимать чужое приглашение, но так соблазнительна была чужая постель рядом, а не своя – где-то на другом конце города. И уходить уже глупо, так что следит Артемий из-под ресниц, так, чтобы даже блеска глаз не ухватить было, следит за Данковским, суетным, нервным, следит, как тот вздыхает, грызет край карандаша в задумчивости, косо смотрит на край стола, где лежит серебряный портсигар, но не курит, каждый раз останавливает руку, то ли не хочет беспокоить гостя дымом, то ли, вероятней, сигарет осталось мало. Наблюдает Бурах за тонкими пальцами, надо же, без перчаток хоть в доме, за тем как тень от длинных ресниц ложится на щеки, когда Данковский устало откидывается в кресле и прикрывает глаза. Длинные ресницы, черные, девичьи почти, на заострившемся, усталом лице. И взгляд больной, нездоровый, лихорадочный, вечно что-то ищущий – у всех, кого привечают Каины, такой взгляд – беспокойный, а Даниила привечают они вдвойне. Что-то есть в нем, чего нет ни у кого из укладских, сколько бы лет ни прожили они вдали от степи. Что-то больное, но привлекательное. Не знает Артемий этому названия, но сравнивает Данковского с цветущей твирью – и не стоило бы рядом стоять и дышать, и остановиться невозможно. Забывается Артемий, забывает прятать взгляд, рассматривает задремавшего в кресле в упор, и пропускает момент, когда сталкивается с темными глазами. Разбудил неосторожным взглядом, бывает, только повисла неловкость, никто ничего не говорит, только смотрят на друг друга, замерев, как хищник и жертва, только вот кто есть кто – не разобрать. Данковский первым отводит взгляд, вздыхает. - Спите, Артемий. Если хотите, я сделаю вам укол снотворного. Это все нервы. Бурах качает головой. - Не надо, ойнон. Ложился бы тоже, кровать широкая, поместимся. Данковский молчит с минуту, потом встает, развязывает платок, приглушает газовый рожок до маленькой точки в темной комнате, и ложится рядом, не касаясь сдвинувшегося к стене Артемия. Сладких снов не желает, просто закрывает глаза и через минуту слышит Артемий, что заснул столичный доктор. И тоже закрывает глаза. Заснуть без света и его мельтешения проще, только щекочет ноздри запах, привычный с учебы, но дикий тут, в такой близости от степей – запах лекарств. Пропиталась этими запахами подушка, не уходят они уже, как пропитались химическими парами волосы заснувшего доктора. *** - Зачем тебе это, ойнон? Данковский отшатывается, выпускает чужую рубашку из рук, отступает на шаг. Пробегают, как волнами пригибается в степи от ветра трава, по его лицу волнение, растерянность и, наконец, злость. И прячет он злость за холодной маской – сжатые губы, побледневшие щеки, стиснутые челюсти – только глаза сверкают. Артемий смотрит и не может поверить, что вот этот вот, который смотрит так, словно сейчас за револьвер схватится, а то и скальпелем по горлу полоснет, минуту назад хватал за ворот, притягивал, целовал, сам целовал, держал так, что ткань под пальцами трещала, целовал, закрыв глаза, подавшись вперед, запрокинув голову, заставив наклониться. Что вот этот змей, что теперь смотрит так холодно, только что льнул к груди, как вьюн. Данковский расцепляет зубы, но кулаки сжимает так, что Артемий слышит, как скрипит кожа перчаток. - И правда, незачем. Глупость с моей стороны, и только. Наверное, стоит поблагодарить за это напоминание. И уходит, не прощаясь. А Артемий смотрит удивленно на хлопнувшую дверь и поверить не может в произошедшее. Поверить не может, что не решился ответить, обхватить за пояс, притянуть еще ближе, чтоб ни зазора не осталось между телами, самому поцеловать в ответ, удержать его, сил бы хватило, не вырвался бы столичный доктор, реши Бурах удержать его в руках. Стянуть перчатку, зарыться в волосы пальцами, прикусить чужую шею, прячущуюся под шарфом, так, чтобы расцвел на бледной коже цветок… Не решился. Даже оттолкнул. Где теперь искать Данковского, не сбежит ли из города, прежде чем отыщется? Да и стоит ли искать? Зачем это – гоняться за змеем этим, отравит, Артемий уже сейчас знает, что стоит подпустить – отравит, распустит по венам яд, не отчистить от него кровь потом уже никакими травами. Зачем тебе это, ойнон Бурах? *** - Ни шагу больше, или я буду стрелять. – Данковский целится Артемию в корпус, потому что в голову боится не попасть даже с такого расстояния, вдруг дрогнет рука? Хотя давно у бакалавра Данковского не дрожат руки, когда приходится отнимать чью-то жизнь, он потерял счет отнятым жизням во время эпидемии. Но в Артемия предпочитает целиться так, чтобы наверняка. Лучше всего попасть в сердце, но – как повезет, в общем-то. Артемий поднимает руки, показывая, что безоружен, но не отступая. Он поймал Данковского почти на пороге Омута, и выпускать из дома не намерен, потому что, судя по тому, как напряжена вторая рука, сжимающая саквояж, он плотно набит вещами, и возвращаться в этот дом Данил не собирался. - Я просто хочу поговорить, ойнон. Патовая ситуация. Артемий не дергается, не дает повода выстрелить, но стоит, прислонившись к двери. Не пройти мимо, не сбежать из проклятого дома, проклятого города, подальше, забыть обо всем, все начать с начала. - Нам не о чем говорить. И сейчас я хочу, чтобы ты освободил дорогу. Бурах качает головой. - Есть о чем говорить, ойнон, если ты готов будешь слушать. Данковский злится, но не стреляет, опускает курок и раздраженно сует револьвер в карман. Сам понимает, что выстрелить уже не сможет. Если бы Артемий и правда сделал хоть шаг к нему после предупреждения – стрелял бы, но так, в спокойного, не угрожающего, только невзначай привалившегося к двери, открывающейся внутрь – не сможет. Хотя, судя по тому, как заметно расслабились плечи Артемия после того, как пистолет перестал смотреть ему в грудь, не так уж тот был и расслаблен. Теперь, без угрозы быть застреленным, Бурах отлипает от двери и делает шаг вперед. Даниил хочет сказать что-то разумное, или хотя бы просто умное, что-то насчет того, что Бурах, вроде как, пришел просто поговорить, уже открывает рот, чтобы возмутиться, запрокидывает голову, чтобы посмотреть Артемию в глаза, и задыхается, давится словами, когда его ловят за подбородок, целуют. Звякает что-то в упавшем на пол саквояже, возможно, даже бьется, но Даниилу плевать, он вцепляется в жесткие русые волосы, сжимает их с силой, мелочно вымещая злость и обиду на то, что Артемий оттолкнул его только затем, чтобы потом все равно оказаться у него на пороге. «Хорошо, что не застрелил» - успевает подумать Даниил – «хотя, может, и стоило». Теперь Артемий не стоит, как бревно, отвечает, целует в ответ и это лучше, гораздо лучше, чем в первый раз, так что Даниил решает, что тот заслужил поощрение и позволяет потянуть себя за волосы, откидывает голову, подставляя шею, и жмурится от колючих, болезненных, но сладких поцелуев-укусов, которыми Бурах покрывает кожу, ухитрившись незаметно для Даниила, развязать и стащить с шеи платок, и даже расстегнуть верхние пуговицы рубашки. Даниил отвлекается на то, чтобы зубами содрать с руки перчатки и бросить туда же, на пол, к забытому саквояжу, и самому провести пальцами по чужой шее, словно нащупывая пульс. Артемий вздрагивает, потому что у Данковского под перчатками руки холодные, почти ледяные. Он не сказать, что мерзнет, под слоями одежды – плащ, камзол, рубашка – обнаженная кожа кажется горячей, словно от лихорадки. Бурах любуется таким Данковским – растрепанным, в расстегнутой, но не снятой одежде, с блестящими глазами. Теперь он словно обрел цвет. До этого Даниил был словно нарисованный карандашом – черно-белый, темные глаза, белая кожа, темные волосы – теперь добавилось цвета, раскраснелись и губы, искусанные, зацелованные, и на щеках проявился румянец. Данковский дышит тяжело, сердце бьется неровно. «Аритмия» ставит он самому себе диагноз, но он лжет себе умными словами, пытается убедить самого себя, что все еще способен рассуждать здраво. Но сам же и знает, какая глупая это ложь, потому что хватает Артемия за одежду, и тянет наверх, к широкой постели, в которой они уже бывали вместе, но теперь-то будет совсем иначе? У постели Артемий снова ловит его, словно не может отпустить даже на секунду, и Даниил вздрагивает от легкой щекотки, когда грубоватые – Артемий тоже где-то успел потерять перчатки – пальцы скользят по животу. Даниил уворачивается, сбрасывает с плеч ненужную одежду, нетерпеливо шипит, дергая Бураха за рубашку, от которой тот освобождается слишком долго. Кожа к коже, и Даниил, не удержавшись, стонет, жадный до прикосновений. Артемий наоборот – осторожный, неторопливый, словно специально мучает, и вроде делает все правильно, так что от его рук по телу расходятся горячие волны, но словно слепой, наощупь. Даниил обхватывает его лицо ладонями, поворачивает к себе, всматривается, и наконец, замечает, что глаза у Бураха совсем дурные, восторженные, но неуверенные и растерянные. Артемий смотрит, как смотрят студенты на экзамене на преподавателя – с таким же сомнением в правильности своего ответа, и этим выдает свой настоящий возраст, на который обычно он, спокойно-ироничный, совсем не выглядит. Даниил перебирает его волосы, ошарашенный внезапной догадкой. Да и правда, откуда бы у Артемия такой опыт, вряд ли степные обычаи поощряют связь двух мужчин. Даниил думает, что было бы разумнее поговорить, взять на себя ведущую роль, потому что у него опыта больше, и он определенно знает, что делать… Но Артемий смотрит на него, как ребенок, получивший подарок, которого долго ждал, и Даниила ужасает возможная задержка. И он посылает все к черту, снова тянется за поцелуями, предпочитая не смущать Бураха выяснением спорных вопросов, а решать их на ходу. Возится с чужими штанами, жмурясь от того, что ошеломленный Артемий прячет лицо у него между шеей и плечом, царапая щетиной, целуя и прикусывая, когда Даниил делает первое движение рукой, на пробу, пытаясь подстроиться. Он осознает, что в данный момент их обоих не хватит надолго, но надеется наверстать все чуть позже. Собственная пряжка расстегивается не с первого раза – одной и не очень твердой рукой, это не удивляет, и Даниил снова стонет, неосознанно двигая бедрами, потираясь о чужой член, лаская себя – и Артемия одновременно. А у Артемия руки такие горячие, словно он может держать в руках огонь и не обжечься, Артемий пахнет травами, он принес Степь в дом Евы, и этот запах перебивает те капли духов, которыми Ева когда-то сбрызнула простыни в шкафу. Артемий пахнет кровью, дымом, собственным потом и Даниил не может надышаться этим естественным, полным жизни запахом. Артемий тонет в наслаждении молча, на пике неосознанно вцепляясь зубами в чужую кожу сильнее, до оставшихся красных полукружьев зубов, замирая, стальной хваткой обнимая чужие плечи. Даниил же наоборот стонет, почти вскрикивает, долго вздрагивает после, обессилено привалившись к чужому теплому плечу. Во время короткой передышки они не говорят. Даниил достает сигареты, пытается закурить, но у него подрагивают пальцы, и Артемий сам подносит ему спичку. Комната наполняется горьким дымом, но Артемий не против – Даниил весь пахнет как эта комната – химией, порохом и табаком. И не может удержаться, тянет к себе, целует, дышит Даниилом, надышаться не может. У Даниила вся шея и плечи в россыпи укусов, он тушит сигарету о предметное стекло и отмахивается, пытается увернуться от Артемия, бормоча что-то про дикие степные нравы. Но Артемию неинтересно слушать рассуждения о том, сколько он должен прожить в приличном обществе, чтобы стать цивилизованным человеком, перемежающиеся латынью. Он предпочитает стоны напополам с недейственными проклятиями, поэтому опрокидывает Данковского на кровать, нависает над ним, и тот смотрит – как в душу смотрит – цепким взглядом, не отводит глаз, закрывает только когда Артемий снова касается его, проводя по коже, там, где под ней он видит линии, перепутанные линии Даниила, в которых с ходу-то и не разберешься. Но он пытается, и Даниил и правда замолкает, кусает потрескавшиеся обветренные губы, до крови, облизывается. Голову снова ведет и не верит Артемий, что хотел отказаться от этого, и не верит, что решил взять. Он растерян, конечно, но Даниил подсказывает, язва такая обычно!, сейчас молчит, подсказывает без слов, хмурится, так что Артемий целует его в лоб, стараясь стереть болезненную складку между бровей. Стискивает зубы, так что челюсть каменеет. Но в какой-то момент вздыхает, поддается вперед, обхватывает Артемия длинными ногами, впивается ногтями в плечи. И Артемий боится, что сделает что-то не так, видит – он же менху, конечно он видит, что Даниилу больно, но удержаться, отказаться от приглашения не может, толкается вперед, потому что, несмотря на изломанные напряжением и болью брови, неестественно ровное и глубокое дыхание и закаменевшие плечи член у Данковского стоит крепко, и он стонет в ответ на вторжение глухо, отчаянно, но вцепляется сильнее, не отпуская, не давая отодвинуться. А Артемий не зря менху, не зря ловит остатки спокойствия, находит нужный ритм, правильный угол и Даниил вскидывается, вскрикивает громко, неожиданно для самого себя, теряет голову. Артемий бормочет что-то о степных травах, о змее-соблазнителе, но Данковский не разбирает слов, ему хватает голоса, голоса – и прошивающего позвоночник мучительного удовольствия, болезненного и сладкого, царапает Артемию плечи, простыня под спиной сбилась, скрутилась жгутом, но им обоим на это плевать. Даниил не открывает глаз, а Артемий – наоборот, не отводит взгляда от чужого лица, ловит за руки, прижимает руки к постели, не давая Данилу коснуться себя, смотрит, наблюдает за ним. И не красавчик же столичный доктор, в самом деле, видали и красивей, худощавый, измученный эпидемией и потерянной мечтой, но такой притягательный своим упрямством, жаждой истины, цепким умом, ясными глазами… Такой ослепительный сейчас, что Артемий сбивается с ритма, выпускает чужие руки, и слышит новый стон, чувствует чужую дрожь, и растворяется сам в чужом наслаждении, теряя способность ясно мыслить. Даниил снова курит, второй раз за вечер, у него осталась последняя сигарета, и эту, предпоследнюю он даже не попытался сам зажечь, сунул в зубы, глянул на Артемия и просто дождался, когда ему поднесут язычок огня. Артемий не знает, смеяться ему или оскорбляться на эту попытку руководить, и решает не обращать внимания. Не так уж и сложно исполнить молчаливую просьбу, даже если она выглядит, как приказ. Даниил докуривает, на предметном стекле появляется еще один окурок, и он забирается в постель, зябко прижимаясь к чужой теплой коже. Артемий не выдерживает: - Ты уехать хотел, ойнон. Даниил даже глаз не открывает, чтобы ответить. - С чего ты взял? У меня дела были в городе. Не собираюсь я уезжать… Пока, по крайней мере. Бурах хмыкает и скользит пальцем по чужому лицу, ото лба, через щеку, к уголку глаза. Он видит, как сдвинулась судьба Данковского, чувствует, как распустились какие-то узлы, завязались новые, и думает, что не скоро бакалавр Данковский вернется в столицу. Если вернется вообще.