Три желания

Было тепло. Было лето. Первые дни этого чудесного времени года радовали петербуржцев хорошей погодой. Не было ни дождя, ни старой-доброй слякоти под ногами. Город утопал в сочной зелени, ему подпевали местные барды и зеваки-туристы. Залитые солнечным светом улицы растекались по горячему асфальту, шипя разносортной людской речью и гулом вечных пробок. Слава наблюдал за всем этим действием из-за столика в небольшом кафе. Местная суета его всегда хорошо отвлекала. Проблемы не исчезали, а лишь смиренно растворялись в запахе крепкого кофе и свежей выпечки. Но, как бы слаженно система не работала, в горле вставал знакомый ком, стоило лишь вспомнить о Мироне. Прошло уже больше месяца, и Слава не имел ни малейшего понятия о дальнейшей судьбе этого мужчины. Вел ли его тернистый путь за «грань», где они однажды побывали, или таким людям как он была уготовлена совершенно другая судьба? Может, мужчина продолжает существовать где-то на периферии чужого сознания, соединяя в себе прикрасы живого и невозможность его личной реальности? Хотелось верить, что он смог выкрутиться и нашел идеальный баланс, ведь Слава продолжал его чувствовать. Незримое присутствие карманного ангела звучало шепотом, когда он засыпал, теплым дыханием на коже — перед восходом. Мужчина все еще был здесь, просто нужно посмотреть под другим углом. Поднять голову выше. Иногда, всматриваясь в утреннее небо, Карелину мерещились голубые глаза. Такие родные и живые. Словно Мирон не пропал без следа, а мирно растворился в пушистых облаках, перемешиваясь с ледяным ветром и оставляя глубину цвета небосводу. И несмотря на то, как максимально далеки они ни были сейчас, Слава хотел узнать больше — залезть в те дебри, в которые не совался до него никто другой. Но четкого плана действий не было. Зная имя и фамилию человека, в наши дни можно достать любую, даже самую личную информацию. Жаль, что Мирон жил черт-его-знает-сколько-лет-назад. Городской архив и горы терпения — единственные соратники в отчаянной попытке хвататься за обрывки воспоминаний. Примерно так и прошел последний месяц: витающая в воздухе пыль, свет мигающих лам, стеллажи, стеллажи, стеллажи. Казалось, под множеством бумаг уже можно похоронить последние надежды, но ведь кто ищет, тот всегда найдет. И он нашел. Это были несколько крошащихся от времени записных книг. Возможно, когда-то они принадлежали Мирону — почерк очень похож. На пожелтевших страницах хранились различные сведения о нем и жизни его семьи. Это были короткие записи сделанные на скорую руку, кое-какие справки из клиник и лечебниц, памятные моменты с маленькими зарисовками и простые человеческие жалобы — настоящая автобиография, хранимая вразнобой. Как кусочки маленького пазла, их оставалось собрать в единое целое. И Слава смог. Мирон родился в 1865 году в пригороде Питера. С семнадцати лет болел туберкулезом, с локализацией воспалительного процесса в головном мозге. От этого же заболевания скончался его отец. Переехал в центр города с матерью, где подрабатывал в библиотеке. Успел побывать в психбольнице неоднократно, но каждый раз выписывался и возвращался к привычному образу жизни. Так длилось пока не отказали ноги, а потом долгие муторные дни в лечебнице, с редкими выездками домой. Дожил до двадцати восьми лет. Точные обстоятельства смерти установлены не были, тело нашли за письменным столом. Предполагаемая версия — акт самоубийства неизвестным ядом. ♤♤♤ Когда Карелин выходил из ресторана, его окружали толпы разношерстных людей. Все они громко разговаривали, смеялись, злились, фотографировались у клумб и с интересом читали меню дорогих ресторанов — наслаждались каждой подаренной секундой. В такие моменты всегда хочется спросить: почему жизнь некоторых людей красиво запечатлена на фотографиях с Пизанской башней и Лувром, а кто-то был вынужден скитаться по углам, недоедать, страдать от болезней и быть замкнутым в своем ущербном теле? И тут ведь дело уже не в деньгах, а в судьбе. Мирону досталась не лучшая, буквально просроченная. С множеством дефектов и поломок, неприлично коротким сроком службы. Но сам он был чем-то большим, гораздо большим нежели обычному человеку дано представить. Слава надел на глаза солнечные очки и спокойно пошел вниз по улице, виляя между шумными туристами. Именно тут они были с Федоровым, когда остановилось время. Солнце грело кожу, а душу — воспоминания. И казалось, что минуты снова начали течь иначе, унося в своем бурном потоке былую тревогу и поганое отчаяние. Наверное так начинается новая глава в жизни человека, когда небо слишком долго скрывали темные грозовые тучи.

И сердце забилось иначе, и открылось второе дыхание — в толпе промелькнули знакомые голубые глаза. Оставалось лишь протянуть ему руку…