Не бывает идеально

Собственно, именно поэтому Мирон как мог избегал Москвы в последние годы — чтобы не стоять дураком на перекрёстке и не думать, подойти или свалить. В любом случае внеплановый сеанс был обеспечен, и если так прикинуть, сколько его психотерапевт заработал только на разговорах про Диму, то счёт уже доходил до неплохой однушки недалеко от центра. Не давая себе времени изменить импульсивное решение, Мирон переходит дорогу и направляется к Диме — тот в этот момент как раз прекращает рассматривать витрину и оборачивается, снова сбежать уже не выйдет. Дима… Дима, блядь, пиздец красивый, и это неожиданно так обезоруживает, что Мирон даже не сразу протягивает руку. Он постарел, да, но, как бы банально это ни звучало, ему идёт, он будто наконец нашёл какую-то гармонию внутри себя. Склоняет голову набок, смотрит чуть насмешливо, но мягко и всё же пожимает руку, обдавая ладонь жаром. — Ну здравствуй, Мирон. Мирон только надеется, что его щёки и шея уже были красными, потому что он оделся не по погоде — спустя столько лет услышать этот голос вживую… Мирон уже не знает, чем думал, когда решил подойти. Отпустил он всё, проработал, во всеуслышание проговорил и похоронил — как же. — Не ожидал тебя тут увидеть. — Я тут живу, — в этом нет никакой подъёбки, но они оба знают, что Мирон говорил не об этом, и всё же Дима не собирается ему помогать. — Слышал, у тебя скоро новый альбом. Здорово. — Ипишка, — поправляет его Дима, но потом чему-то ухмыляется и рассказывает, что альбом планирует в следующем году. Мирон надеется, что потом вспомнит хоть слово, потому что сейчас откровенно плывёт. Он многое помнит про Диму, но в минуты слабости чаще всего вспоминался именно голос — тембр, интонации, мягкий акцент, вечная эта насмешка совсем не обидная. За последние десять лет Мирон так и не нашёл человека, которого также сильно хотелось бы просто слушать — не выслушивать, не спорить, а просто слушать. Дима замолкает, смотрит выжидающе, и тут бы распрощаться или на худой конец сказать, что у него тоже альбом — будто кто-то об этом не знает, — но вырывается отчего-то совершенно предательское: — Ты видел? — «Исповедь» твою что ли? — Мирон почти физически ощущает эти кавычки. — Видел, конечно. Лучше поздно, чем никогда, верно? Рад, что ты всё же стал выше этого. — Ты ничего не сказал. — А что я должен был сказать? Я недавно говорил буквально о том же, смысл повторяться? Я и так за эти годы много ерунды наговорил, Мирон. Бесит эта осознанность — и словечко это ебучее новомодное тоже бесит, — бесит, как Дима годами поливал его грязью, а теперь берёт всю вину на себя, хотя это также далеко от правды, бесит даже собственное имя вместо всех дурацких прозвищ и такого некогда родного «Миро». Есть подозрение, что бабки с альбома уйдут чисто на терапию, потому что Мирон снова не понимает, что с ним происходит. Он сам сломал сложившийся паттерн, заговорив, но не ожидал, что и Дима отступит тоже. — Ладно, мне уже пора, рад, что встретились. Удачи с релизом, Мирон. Прощальное рукопожатие короче, но такое же обжигающее. Мирон смотрит Диме в спину и чувствует какую-то неясную тревогу, неотвратимость, будто, если он сейчас не крикнет вслед что-нибудь, пусть даже и глупость, случится что-то непоправимое, будто всё закончится не десять лет назад, а сейчас. Мирон молчит, и Дима скрывается за поворотом. А Мирон срывается следом.