Не бывает идеально

Ваня уходит в свой номер уже за полночь: его нещадно трясёт, хотя он изо всех сил пытается бодриться. Мирон знает, что тот успокоится, стоит им только выйти на сцену, и ни за что не подведёт, однако, приводя в чувство Ваню, он хотя бы не нервничал сам. Стоит ему остаться одному, как паника накатывает привычной волной. Ни одной связной мысли — водоворот сбитых во времени воспоминаний. Точно в омуте памяти на поверхности 2011 год и первый раз, когда фраза про Олимпийский прозвучала осознанно, чем-то большим, чем просто шутка. Фантомный Дима довольно скалится, треплет за шею, встряхивает и смотрит с превосходством: «Говорил же, что соберёшь свой Олимпийский, жида». — Я говорил, что мы соберём, — тихо отвечает растаявшему призраку Мирон и сворачивается на кровати. Просыпается от будильника и, не открывая глаз, тянется к прикроватной тумбочке, но не может пошевелиться: рука поперёк груди держит крепко. Сердце тут же пускается вскачь. Он же точно помнит, как закрыл вчера дверь. Карточка есть только у Жени, но… В голове всё путается, а рука сжимает ещё сильнее. — Блядь, Миро, просил же вчера вырубить этот блядский звонок. Не может быть. Этого не может быть просто потому, что этого не может быть никогда. Дима не может быть тут. Дима не может обнимать его. Дима не может ворчать на будильник, будто всех этих лет просто не было, будто… Сон окончательно пропадает, воспоминания возвращаются, и Мирон тут же выворачивается из крепких объятий, чтобы отключить наконец телефон, развернуться и вцепиться в Диму. Мирон осознаёт, что его трясёт, только когда слышит успокаивающий шёпот и чувствует горячую ладонь между лопаток. — Ну же, жида, успокойся, Миро, просто сон, это был просто сон. Ты дома. Давай, дыши. Дыши, Мирон. — Снова тот кошмар. Что я тебя бросил после хуйни с Жиганом. Что не поехал за тобой, а… И что мы не виделись целую вечность. И я такая сука, игнорировал тебя, а у тебя сердце чуть не остановилось, а мне всё равно было. — Тише, Миро, это был не ты. Ты никого не бросал и не игнорировал. Ну, разве что на той неделе, когда я случайно пролил пиво на твои черновики. И сердце у меня останавливается разве что от того, какой ты красивый, — Дима смеётся прямо в ухо и мажет губами по виску. — Ну же, сколько ещё ванильной ерунды мне тебе наговорить, чтобы ты успокоился? Дыхание наконец-то приходит в норму, и Мирон неохотно отлипает от Димы, чтобы дотянуться до бутылки с водой: после таких кошмаров всегда чувствует себя как с похмелья, хотя точно помнит, что вчера не пил. Чёртовы сны с параллельной, отвратительной и не имеющей права на существование вселенной иссушают. Даже в лучшие времена он попадает в этот уродливый ночной мир как минимум раз в неделю. Совсем плохо, когда Димы нет рядом, — справляться с кошмарами в одиночку он так и не научился. Но такое случается совсем редко: в очередной раз уезжая в Берлин, Москву или Канны, Дима по умолчанию собирает вещи на двоих. Он никогда не жалуется, всегда находит нужные слова и с лёгкостью понимает, когда нужны только прикосновения. Мирон не понимает, чем таким в своей жизни заслужил его. Особенно остро в такие моменты: когда в памяти ещё живёт ублюдочный и проебавший всё двойник. Дима снова чувствует, что Мирон загоняется, перекатывается на кровати и утыкается подбородком в плечо; кожу чуть щёкотно колет — снова решил отпустить бороду, ну не дурак ли, ходит теперь по Берлину и выкрикивает что-то на арабском. Глупые страхи и сомнения потихоньку отступают, поддаваясь напору горячих ладоней, упорно пытающихся поддеть пояс широких штанов. Мирон позволяет себе облегчённо улыбнуться и откинуться назад. Ближе к вечеру к ним заваливаются Ванька со Славой: шли к Светло на очередную катку (читай — пьянку) и решили заглянуть, раз мимо. «Пожрать вы на халяву заглянули, а не мимо» — беззлобно ворчит Дима, но пропускает к холодильнику. Он отчего-то относится к Славе как к младшему брату, а Ваньку считает неизбежным, но безобидным к нему приложением. Забавно, что у Мирона как раз всё наоборот. Ещё забавнее, что они оба не воспринимают хоть сколько-нибудь всерьёз Светло, но тут у них всё взаимно. — Мне снилось, что у нас завтра Олимпийский, — непонятно к чему сообщает Мирон с космической скоростью жующему Ване. Тот совсем недавно вернулся из Европы, где они с Храмовым в первую же неделю ухитрились просрать почти все деньги, а потом месяц гордо бомжевали, так что до сих пор будто пытается наверстать упущенное. — О, это в той крутой вселенной, где я весь такой охуенный баттлер и вынес тебя, как Аргентина Ямайку? — скалится с набитым ртом Слава, с ногами забравшись на стул: и как ведь только уместился, цапля же натуральная. — Может, мне и тут тебя всё-таки вызвать, а? Баттл-рэп плачет по тебе, Мирон Янович. Я плачу. — Я как-то уже вырос из этой возни в песочнице, — Мирон усмехается, замечая, как Дима закатывает глаза и одними губами называет позером. — Думаю, твой пыл и кто-нибудь другой сможет охладить. — Приди и охлади мой пыл! — тут же гнусаво тянет Слава и не затыкается до тех пор, пока Ваня не пинает его, скидывая ноги. Уходят они только после второго звонка от Светло, и Мирон даже с подоконника слышит, как тот отчитывает «безответственных долбоёбов, которые никогда не слышали про пунктуальность». Дима выглядит так невозмутимо, что сразу понятно: с трудом сдерживается, чтобы не засмеяться. Оба слишком хорошо помнят, как лихо Светло командовал при переезде, потому что «да нахуй на грузчиков тратиться, у меня тут бесплатная рабочая сила, вон какие два лба высоченные, не развалятся, хули». Остаток вечера проходит в уютной тишине. Дима рисует — у него первая выставка через полгода, а «той самой» картины до сих пор нет, — Мирон сидит рядом и читает, периодически отвлекаясь на хаотичные размашистые движения. Засыпает Мирон с твёрдой уверенностью, что этой ночью обойдётся без кошмаров. А просыпается резко, ещё до будильника, от раздражающего стука в дверь. Стонет сквозь зубы и разворачивается, собираясь узнать, кого в такую рань ждёт Дима, но вопрос так и остаётся непроизнесённым: откуда Диме взяться в московской гостинице? Откуда Диме вообще взяться в его жизни, если он сам его из неё вычеркнул? Рука привычно — как и всегда после таких снов — тянется к телефону, но Мирон одергивает себя, считает до десяти и идёт открывать дверь. Вечером фантомный Дима держится за его спиной весь концерт и улыбается гордо и нежно, как целую вечность назад. Потерявшемуся в эмоциях и энергии переполненного Олимпийского Мирону пару раз даже кажется, что он слышит его голос. Дима невесомо хлопает его по плечу и исчезает сразу за сценой. — Ну и как тебе Олимпийский? — отрешённо спрашивает Дима, разглядывая законченную картину. Мирон хмурится, потому что ненавидит вопросы о неправильном мире из проклятых кошмаров, но всё же отвечает: — Круто. Хотя с тобой было бы лучше. — Так что нам мешает повторить это в реальном мире? — Дима отрывается от холста и теперь на его губах играет такая знакомая подначивающая усмешка. — Напишешь тот свой дохуя концептуальный альбом, у Славки наконец-то появится повод тебя забаттлить. Хайпанём от души, и Олимпийский наш. Мирон дожидается, когда Дима отойдёт от картины, и кидает в него яблоко. Дима смеётся. Мирон снова просыпается в одиночестве.