один-шесть-три

      Прекратить смеяться? Миссия казалась невыполнимой. Чонгук надувал щёки, пытаясь сдержать рвущийся наружу хохот, но не выдерживал и прыскал в лица Чимина и Тэхёна слюной и обдавал провонявшим спиртными напитками дыханием. Он закрывал рот ладонью, натягивал маску серьёзности, щипал себя больно за руку и даже пытался думать о своей почившей год назад бабушке. В бикини. Что, к радости, всегда тушило пожар в его штанах, когда тот был не к месту, но, к сегодняшнему сожалению, так и не смогло вывести молодого человека из состояния «я как Чимин, мне всё смешно». Только порядком хуже. Так на него действует алкоголь. Много, много алкоголя.       Формально парень ещё не имеет права пить. На практике, он в свои двадцать выглядит порядком крупнее сто сорокапятилетнего Чимина и дрейфует на одном уровне с Тэхёном, которому то ли сто двадцать один, то ли сто тридцать один. Оба парня перестали взрослеть эдак на двадцать втором году жизни, а нашли друг друга не так давно, чтобы во внешности каждого успели произойти какие-то значительные изменения (всего пять месяцев прошло с их встречи? Невероятно!). Поэтому, когда владелица заведения попросила компанию из трёх молодых людей показать ей ID карты, Чонгук сделал вид, что забыл свою дома, и добродушная тётенька за сорок на вид ему поверила.       И так, спустя десять бутылок соджу на троих, Чонгук обнаружил себя хохочущим на всё помещение.       — Я уже жалею, что мы позволили ему пить, — пробормотал Чимин, стыдливо опустив голову и запихнув в рот побольше листьев салата.       Тэхён рядом тихо рассмеялся, а заметив на их маленькой компании очень осуждающий взгляд хозяйки, сидя поклонился ей и прокричал своим громовым басом: «Извините! Извините, пожалуйста! Мы скоро уйдём. Можете пока выписать чек?». Женщина кивнула слабо головой и перевела взор на монитор компьютера.       — Серьёзно, Гуки, даже мне уже стыдно, — с лёгкой улыбкой на лице сказал Тэхён и, что было в противовес своим словам и всякому здравому смыслу, разлил по стаканам содержимое последней бутылки. — Давайте ещё раз выпьем за двадцатилетие нашего большого мускулистого мальчика!       — Двадцатиоднолетие! — громко, чтобы услышала хозяйка данного заведения, поправил своего соулмейта Чимин и поднял в тосте стакан. — За тебя, Чонгуки!       — Хёны, вы такие смешные, — парень глупо рассмеялся и, поперхнувшись, чуть не прыснул порцией соджу через нос, из-за чего уже изрядно пьяных друзей тоже (и уже в который раз) прорвало на смех. — Кхе-кхе. Так вот. Такие смешные. Никогда-а-а бы не подумал, что два таких странных и похожих человека окажутся соулмейтами.       — Мы не похожи, — в унисон ответила пара, после чего они нелепо захихикали и с улюлюканием «соулме-е-ейт» легко стукнулись лбами.       — Я о том… знаете… типа… противоположности и всё вот это такое? Типа, вы, может, и не схожи, но и не антиподы. Мне всегда казалось, что это дерьмо должно работать как-то по-другому… Типа, взаимодополнение. Как материя и антиматерия. Солнце и Луна. Огонь и вода. День и ночь. Кошка и собака. Майонез и кетчуп, — Чон нахмурился и широко открытыми глазами задумчиво уставился в потолок, пытаясь на свою пьяную голову придумать ещё какие-нибудь сравнения. — Хотя... есть ещё горчица. Майонез, кетчуп и горчица. Получается соултрио.       — Ох, а наш Чонгуки ещё совсем маленький.       — Глупенький.       — Несмышлёный.       — Романтик. Я тоже таким был.       — Ты и сейчас такой, дурак, — Чимин игриво ущипнул своего парня за запакованное едой по самое не могу пузо. — Но вообще, Чонгуки, это действительно лишь романтизация противоположностей. Да-да, все мы хотели, чтобы Саске и Наруто остались вместе…       — Ло-о-ол.       — Но все люди разные. И комбинации из них получаются тоже самые разнообразные. Знаешь, когда я был твоего возраста, то мечтал о ком-то… м-м-м… спокойном. Тихом. Но с аурой «подойдёшь — яйца оторву и скормлю своему чихуахуа», — и без того покрасневшее от алкоголя и смеха лицо Пака зарделось ещё больше.       Тэхён покивал с важным видом. С настолько важным, будто принимал участие в геополитической дискуссии. Часто Чонгук задавался вопросом, понимают ли эти двое, что со стороны смотрятся, как герои отчасти дешёвого ситкома.       — Ты только что описал Юнги-хёна, да?       — Упаси господи мою душу!       Их столик опять взорвался хохотом, и в этот раз хозяйка, не выдержав, криком намекнула, что им пора убираться прочь. Парни расплатились, поклонились госпоже Им со словами благодарности за вкусный ужин и, шатаясь, вышли на всё ещё оживлённую улицу. В меру тёплый, в меру прохладный вечерний сентябрьский ветер пусть и не отрезвил Чонгука, но немного утихомирил желание прыгать, бегать, смеяться и цепляться без причины к людям. Он остановился, закрыл глаза и всей грудью вдохнул запах города: жирной жареной еды, угарного газа, чьих-то парфюмов…       Сегодня ему, по западному исчислению, исполнилось двадцать. Каких-то двадцать лет, которые пока что являются всей его жизнью, когда-нибудь останутся позади лишь меньшей её частью. Его родители не приходятся друг другу соулмейтами, поэтому, когда на триста сорок шестом году жизни отец встретил свою настоящую половину, Чонгук остался с по-прежнему молодой, выглядящей на двадцать с копейками, матерью. Она не обиделась на бывшего мужа и не разорвала общение, а сын не провёл остаток детства и пубертатный период без отца. Потому что к подобному развитию событий были готовы все. Потому что к этому подготовлен каждый. Ведь за ожиданием своего соулмейта проходит много десятилетий — никто не обязан хранить верность далёкому будущему.       Чонгуку интересно, сколько времени проведёт с другими он сам. Эта мысль не вызывает чувство одиночества или печали. Только конченные психи мечтают встретить свою истинную любовь и потерять бессмертие как можно раньше. А он не конченый псих. Нет-нет. Он хочет жить. Хочет жить долго. Насыщенно. Со вкусом. Хочет насладиться своим существованием, и когда всё новое станет старым — обрести покой в предназначенном ему человеке.       — С дороги, жирный ушлёпок! — проорал беззлобно где-то сзади Тэхён и пихнул Чонгука в спину. — Заслонил собой единственный выход и думает, что норм. Тобою дырку в ванной закрывать.       Чимин, вышедший вслед за Тэхёном, звонко расхохотался и, обвив руками шею своего парня, мягко поцеловал. За считанные секунды пара так увлеклась друг другом, что Чонгук не вытерпел, наклонился рядом с ними и начал громко и очень показушно имитировать рыгание.       — Ты отвратительный, господи.       — Это я-то отвратительный? На себя бы посмотрели. Меня от вас чуть не вытошнило, бесстыдники.       — Вот появится у тебя соулмейт, тогда поймёшь!       — Скажи мне это через сто лет, не раньше, — прыснул Чон, но сразу же пожалел о сказанном. Через сто лет рядом с ним уже не будет Чимина или Тэхёна. Впрочем, никто из них, кажется, не обратил на скрытый смысл никакого внимания, и Чонгук решил не зацикливаться на печальном для него аспекте тоже. Это жизнь, чёрт подери.       — Так-с. Куда дальше? — бодро спросил он, чувствуя себя где-то на границе между трезвостью и опьянением.       — По домам?       — Что?! Нет! Пошли ещё куда! Это мой день! Вы не можете меня оставить одного в… — Чон сверился с наручными электронными часами. — В десять вечера! Пожалуйста, хёны?       Тэхён и Чимин смотрели некоторое время в большие честные глаза младшего друга, потом в унисон вздохнули, на автомате проворчали друг другу «соулмейт» и, обхватив Чонгука за руки с обеих сторон, повели вдоль улицы.       — Скажи, ты бывал когда-нибудь в стрипклубе?

***

      Чонгук был задротом. Почти типичным соседским мальчишкой, гордо именующим себя киберспортсменом и заработавшим самостоятельно во время школьных каникул на компьютерное оборудование чуть лучшее, чем у одноклассников. Это было тогда. Год-полтора назад. Теперь он поступил в сеульский колледж по основной специальности на кибернетику, чтобы в будущем и самому клепать игры, и по второстепенной — на музыкальное производство, потому что… потому что одного задротства мало.       Он был хорош во многих вещах. Многое Чонгука интересовало, многое он пробовал, о многом читал и многое испытывал. Поэтому, когда Чимин пригласил его в танцевальную студию, в место, где несколько месяцев назад познакомился с Тэхёном, Чон воспринял это как ещё один вызов.       По дороге до спортивного корпуса парень купил большой чёрный американо для себя (по правде говоря, напиток ему не нравился, но он всеми силами занимался самообманом) и два латте — один простой, второй — с апельсиновым сиропом, — для хёнов. Несмотря на поздний ноябрь, на улице ещё стояла тёплая погода, и Чонгук наслаждался каждым моментом до прихода настоящей морозной зимы. Держа одной рукой бумажную подставку для стаканов, второй шатен вытащил из кармана лёгкого пальто телефон. Включив фронтальную камеру, он повертелся на месте, выбирая наиболее подходящий угол падения света, и слабо, чуть поджав губы, улыбнулся. Клац — ещё один ничего не значащий момент запечатлён в карте памяти. Когда-нибудь, скорее всего, он удалит эту фотографию. Но пока что ему хочется думать, что он навсегда запомнит данный момент спокойного беспричинного счастья.       Зайдя в спортивный корпус, Чон надолго залип, пытаясь понять, куда ему идти. Молодая девушка в спортивной форме адидас, скорее всего, студентка, подошла и мягко спросила, чем помочь. Парень быстро замотал головой, заметив на себе заинтересованный взгляд, смущённо извинился (за что?) и, с минуту побродив по первому этажу, свернул к лестничной площадке.       — Хён, — чуть запыхавшись, проговорил в телефон Чонгук. — Я поднялся на четвёртый этаж.       — Оке, — голос Чимина был глухим, хриплым и намного более запыхавшимся, чем его собственный. Если бы парень не знал определённо точно, чем именно его друзья занимаются в данный момент, то решил бы, что прервал своим звонком очень бурный секс. Такое уже случалось. Не раз. К сожалению. — Оке… Выйди из лифта, поверни налево…       — Я поднялся по лестнице.       — Эм… Ты странный, но ладно. М-м-м, — Пак на несколько секунд задумался. — А, точно. В общем, всё равно поверни налево и иди до самого конца коридора. Там, справа от себя, увидишь полупрозрачные двери. А вообще, я их сейчас открою… Вот сейчас… Всё, открыл. Давай, мы тебя ждём.       Забыв о том, что Чимин его не видит, Чонгук кивнул и отключил вызов. Длинный коридор был пуст, но вместе с тем заполнен заглушенным миксом из песен, доносящихся из-за закрытых дверей разных танцевальных или гимнастических студий. Молодой человек подошёл к последней и заглянул внутрь. Тэхён поднял на него взгляд и лениво помахал рукой, на что шатен расслабился и широко улыбнулся.       В небольшой, но светлой и достаточно просторной для танцев студии находилось всего три человека: Чимин, Тэхён и синеволосая девушка, которую Чонгук никогда раньше не встречал. Она кинула на него короткий незаинтересованный взгляд и быстро вернулась вниманием к своему смартфону. Первокурсник выдохнул с облегчением, подошёл к по-прежнему отдыхающим на полу друзьям и присел рядом на корточки.       — Ох, Гуки, ты принёс! — радостно воскликнул Ким и медленно, дрожаще, словно на смертном одре, протянул к нему руку. — Подай неимущему. Сил никаких нет.       Чонгук вздохнул, но всё же подал блондину его латте.       — А… эм…       — Что?       — А трубочку?       — Хён, не наглей, — пробормотал Чонгук.       — Ну, попытаться стоило, — Тэхён пожал плечами и начал громко сёрбать.       Чимин сидел рядом с ним плечом к плечу и тихо, с закрытыми глазами и выражением абсолютного блаженства на лице, пил кофейный напиток. Молчаливые эти двое — воистину редкое зрелище, и Чонгук рассматривал их с нескрываемым любопытством. Их лица всё ещё были мокрыми и красными после танцев, и от обоих ощутимо разило потом. В помещении без окон, действительно, спасал только кондиционер, но даже он не был способен выветрить запах часов, дней и месяцев изнурительных репетиций. Чонгука это не смущало и не отпугивало. Он привык к подобному в тренажёрных залах.       — Так… вас только трое? В этой студии? — наконец спросил Чонгук, когда хёны один за другим довольно выдохнули и синхронно причмокнули губами. В самом деле как астральные близнецы, чёрт подери.       — М-м. Нас в группе семеро. Просто ты поздновато пришёл.       — А… А эта… — Чонгук наклонился ближе к друзьям и понизил голос. — Эта девушка, она лидер группы?       — Не-е-е. Это Ёнха-нуна. Эй, нуна! — позвал девушку Тэхён. — Это Чонгуки. Мы тебе рассказывали о нём. Возможно, он вскоре к нам присоединится!       — Приятно познакомиться, — меланхоличным тоном ответила та, всё так же сидя к ним спиной в самом центре комнаты. Приятно ей, а как же!       — А наш лидер отошёл отлить, скоро вернётся. Хосок-хён уже семь лет танцами занимается, это его последний год в универе. Хочет в следующем попробоваться в айдолы, — Чимин повернул голову и потыкал своего соулмейта локтем в рёбра. — Эй. Давай бросим универ и попробуем с ним? Это моё четвёртое образование, я уже устал заниматься зубрёжкой.       — Зачем ты тогда вообще поступил, хён? — с улыбкой на лице спросил Чонгук. Чимин всегда доводит все свои дела до конца, и этот раз точно не станет исключением. Особенно теперь, когда его биологические часы вновь затикали.       — Из-за Хосоки-хёна. Именно из-за этого негодяя с даром убеждения я снова испытываю муки учёбы. Почему? Потому что ему скучно страдать одному! Чёрт бы его подрал! — Пак вяло потряс кулаком в воздухе.       По всей студии разнёсся неприлично громкий, но искренний смех. Неосознанно Чонгук застыл с широко открытыми глазами и не донесённой до рта чашкой со Старбакса.       — А слабо высказаться мне в лицо, Пак Чимин-ши? М?       — Я тебе уже говорил об этом, хён! Много-много раз! И сопротивлялся, как мог! Но твоя реакция? Всё равно что стенку в теннис пытаться обыграть. Мало того, что победу не одержу, так ещё и мячом по носу получу.       — Поэтому ты решил перестать сопротивляться, закрыть глаза и думать об Англии, — кольнул словами своего парня Тэхён, и между ними завязалась вялая борьба в тычки и щипки.       Тот самый смех, в этот раз, правда, более тихий, раздался совсем рядом, и Чонгук задрал голову вверх, чтобы встретиться взглядом со своим худшим кошмаром.       Тысячелетиями люди пытались, пытаются и будут пытаться достоверно описать момент первой встречи двух предназначенных друг для друга душ. И ничто из того, что Чонгук читал или слышал, или думал, что знает, не соответствует истине полностью. Впервые увидев своего соулмейта, парень не почувствовал любви. Он не подумал: «Это самое красивое лицо, которое мне когда-либо приходилось видеть». Не захотел встать, охватить руками его фигуру и прижать к себе. В голове не загорелась неоновая вывеска, гласящая: «Это мой соулмейт». А в ушах не зазвучал звон дифирамбов. Чувство, которое Чонгук испытал, больше походило на эпигенетическую версию происхождения арахнофобии: страх, который невозможно постичь рационально, который нажит в нём предками и берёт начало где-то в центре Африки. Вот только ужас, охвативший парня, объясняется очень легко — он встретил свой смертный приговор на двадцать первом году жизни. И это дерьмово. Очень, чёрт подери, дерьмово.       Лицо Чон Хосока из недоуменного перешло в шокированное, но не было на нём и грамма признака страха, ужаса, непринятия, и Чонгуку захотелось расплакаться так сразу, как только он это понял. Между ними повисло тяжёлое, почти осязаемое материально молчание, нарушаемое только вскриками Чимина и хриплым смехом Тэхёна. Но вскоре даже эти двое успокоились и обратили на происходящее внимание.       — О боже… неужели вы… — взволнованно прошептал Чимин, а когда Тэхён потыкал его пальцем в бок и спросил, в чём дело, Пак пояснил: «Я не уверен... Но, кажется, они соулмейты, Тэхёни».       Чонгук медленно поднялся с корточек, а за ним и Чимин с Тэхёном. Несколько минут все четверо стояли в полном молчании: Чон Хосок глазел на Чонгука, Чонгук уставился неморгающим взглядом в пол, а Ким с Паком переглядывались между собой в немом, но понятном только для них двоих мысленном диалоге.       — Это… — наконец, прервал молчание Чимин и прежде, чем продолжить, неловко прокашлялся в кулак. — Это Чон Чонгук. Мы рассказывали тебе о нём, хён. Этот малый… он всё схватывает на лету. Многое умеет. Будто…       «Будто не прожил всего два десятка», — закончил мысленно за старшего друга Чонгук, и в этот самый момент его накрыло. Будто прозрачным колпаком. Пальцы, всё это время крепко сжимавшие чашку из плотной картонки, разжались. Парень резко поднял голову, посмотрел на своего соулмейта и попробовал вдохнуть, но не смог. В неосознанной, только зарождающейся панике он попытался сделать ещё один вдох, потом ещё и ещё. И у него почти получилось, ему почти удалось заполнить лёгкие воздухом. Но недостаточно для того, чтобы облегчить подступившую к горлу тошноту и сильное головокружение. Чонгука обхватили три пары рук, за плечи, за торс, за лицо и под мышки. В ушах стоял звон, такой громкий, что парень не слышал ничего из того, что ему говорили.       Перед глазами появилось лицо Чимина, оно расплывалось, казалось почти незнакомым, но, наряду с лёгкими круговыми поглаживаниями по спине, успокаивало. Чонгук неосознанно зацепился взглядом за его губы и так же неосознанно прочитал по ним: «Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох».       Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Со звоном в ушах постепенно начало уходить помутнение и возвращаться способность к свободному дыханию полной грудью. Когда Чонгук окончательно пришёл в себя, то с удивлением заметил, что снова сидит на полу, в луже из кофе, прислонившись спиной к чьей-то тёплой груди.       — Вы уверены, что не надо позвать врача? — прозвучал где-то над головой тихий женский голос, и Чонгук почувствовал, как к артерии на его шее прижались чьи-то пальцы.       Прежде чем ответить, Тэхён немного подождал, прислушиваясь к пульсу.       — Нет, не надо, всё нормально. Это… встреча соулмейтов. Такое бывает. Наверное.       Такого не бывает, Чонгук знал. Такого не должно быть. Соулмейты не встречаются на первых двух-семи десятках жизни. Соулмейты живут долго друг без друга, любят многих других людей и заводят с ними семьи, пробуют множество новых вещей, получают от жизни всё, что та способна предложить. А потом, устав ждать, доходят до последней инстанции своего существования. Так было всегда, так было со всеми, и Чон Чонгук просто не может, не хочет быть печальным исключением из правил.       — Это ошибка, — охрипшим голосом сказал он и, встретившись взглядом с Чон Хосоком, упёрто нахмурился. — Этого не может быть.       — Нет. Нет, — красноволосый парень покачал головой. Он выглядел странно — одновременно напугано, счастливо и чрезмерно озадаченно. Пока он говорил, его лицо не покидала улыбка, уже не такая широкая, как в самый момент их встречи, немного неуверенная, но искренняя, а небольшие глаза с припущенными уголками смотрели с нескрываемым беспокойством и бесконечной мягкостью. Он напомнил бы Чонгуку щенка, парень всегда любил собак. А этого человека… этого… «соулмейта»… сейчас, в данный момент, ему хотелось только ненавидеть и никак не сравнивать с псовыми.       — В этом нет никакой ошибки. Извини, если я немного не оправдал твоих ожиданий, Чонгук-ши? — полувопросительным тоном пошутил Чон Хосок и неловко провёл ладонью по своим влажным волосам. — Знаю, это быстрый переход от одной базы к другой, но я ждал тебя сто восемьдесят три года… Поэтому… Могу я называть тебя Чонгук-а?        В студии повисло неловкое молчание, которое не знали как нарушить даже такие болтливые люди, как Чимин и Тэхён. В тот момент Чонгук осознал, что Хосок не понимает, в какой ситуации они оказались. Не понимает, что эта встреча значит на самом деле. А младший парень не знает, как объяснить. Он и не хочет этого делать. Единственным разумным, отчасти сомнительным решением казалось встать и уйти. Убежать. И больше никогда и ни за что не видеться с этим человеком.       — Мне… Мне надо идти… — пробормотал Чонгук и, оперевшись рукой о плечо Тэхёна, попытался встать. Ноги в коленях предательски дрожали, намокшие джинсы неприятно липли к коже, а в ушах всё ещё стояло негромкое, но навязчивое гудение.       — Но… — начал Хосок и коснулся кончиками пальцев запястья шатена. Чонгук отдёрнул руку как ошпаренный, с нескрываемой злостью посмотрел на красноволосого танцора и, развернувшись, выбежал из студии, потом из здания, потом… Потом он бежал, пока носки ботинок не начали цепляться за асфальт, пока уши не заболели от прохладного ноябрьского ветра, пока с виска на подбородок не скатилась капля пота. Чонгук остановился, упёрся ладонями в колени и постарался отдышаться.       — Чон-гук, — выдохнул дрожаще Тэхён, догнав наконец младшего друга, и свалился на зад, прямо посреди почти пустой, за исключением нескольких студентов, улицы. — Господи… Моё… сердце… сейчас… выпрыгнет из груди. Я не могу… хах… дышать… Ёбаный… спринтер.       Чонгук хмыкнул в ответ, сделал последний глубокий вдох и выпрямился. Он осмотрелся по сторонам и понял, что забежал на ту дальнюю территорию университета, где никогда раньше не бывал. Если бы у него имелись такие силы, он бы добежал до самого Пусана. Как можно дальше от…       — Чонгуки…       — Так не должно быть, хён. Правда? Так ведь не должно быть? Это ошибка? — спросил с надеждой младший. Между ними была разница в столетие. За месяцы знакомства Чонгук ни разу её не ощутил, вплоть до этого момента. Теперь он надеялся, что Ким Тэхён что-то знает. Что Ким Тэхён повидал многое на своём веку и сможет рассказать, как Чонгуку решить его огромную проблему.        Блондин тихо вздохнул, встал, отряхнул руками свои чёрные спортивные брюки и, взяв Чона за руку, кивнул в ту сторону, откуда они прибежали.       — Пошли.       — Нет, — парень попытался вырваться из чужой хватки, но Тэхён только сильнее сжал пальцы на его запястье.       — Не к Хосоку, дурак. Пошли в общагу. Пожалуйста, Гуки, — блондин умоляюще посмотрел на него. — Останешься сегодня с нами. Нам о многом надо поговорить, ладно? Всё… всё не так страшно. Поверь мне.        Чонгук не верил. Всё было страшнее некуда.

***

      Несколько дней Чонгуку удавалось делать вид, что ничего в его жизни не поменялось. Несколько дней даже он сам в это верил и навязывал с религиозным упорством тем, кто знал его новый маленький секрет. Чимин и Тэхён пытались несколько раз завести разговор на Тему, но быстро оставили свои попытки, когда поняли, что таким образом только отдаляют от себя младшего друга. Всё было хорошо: Чонгук подкалывал своих хёнов (как всегда), играл в Overwatch (как всегда), съедал в день за пятерых (как всегда) и считал, что впереди ещё много возможностей (как всегда). Ему было хорошо, искренне и неподдельно кайфово от всех тех мелочей, на которые раньше никогда не приходилось обращать внимание. Он не думал о Чон Хосоке, вообще, как не думают люди о неминуемой гибели в свои последние моменты затишья. Конечно, продолжаться вечно так не могло.       По ночам Чонгуку снился Он. Парни виделись всего ничего, несколько минут, две трети из которых младший пребывал в неадекватном состоянии, но лицо Хосока отпечаталось в его памяти, как клеймо, выжженное на коже. Эти сны не были особенными, потому что в них он просто умирал. Забавно, да? От рук собственного соулмейта или из-за него косвенно. Да, просто умирал. Ничего особенного. Потому что то же самое, по факту, происходило в реальности.       Но на утро сны забывались. И было легко жить дальше, существовать дальше. Пока они не увиделись во второй раз.       Это случилось в Старбаксе, и Чонгук понял, что каким-то образом его плохая удача связана с кофе. Он зашёл, увидел красные волосы, лицо в аккуратный профиль, дурацкие огромные кроссовки и оранжевое пальто, и сразу же вышел. Тяга подойти к соулмейту, дотронуться до него, поговорить, была сильной. Но страх и паника оказались ещё сильнее. Поэтому Чонгук решил сделать то, что он умеет лучше всего — убежать.       КНДР не скинула на южную половину корейского полуострова ядерную бомбу. Никто не отменил лекции и домашние задания. По-прежнему ярко светило солнце. Студенты ещё не переоделись с осеннего на зимнее. И это было хуже всего. Мир Чонгука разрушился. Но в мире настоящем ничего не изменилось. И даже Чимин и Тэхён, те единственные друзья, знающие о его проблеме, продолжали жить как ни в чём не бывало. В своей беде, в этой тонущей лодке посредине целого океана, Чон Чонгук был один.       Парень дошёл пешком до набережной, сел на скамью и, достав из кармана телефон, нашёл номер матери. На фотографии контакта она выглядела одногодкой своего сына. И, в принципе, таковой и была — молодой девушкой, хипстершей, в бежевом пальто, в круглых очках с синими стёклами, с неаккуратно собранными в высокий пучок волосами и с красной помадой. Он скучал по ней. Скучал по себе десятилетнему. Скучал по временам, когда смотрел на родителей и думал, какие они большие, какие взрослые и любимые. Теперь Чонгук мог смотреть с чувством, подобным на спокойствие, только на повзрослевшего в лице отца.       — Гуки?       Парень удивлённо заморгал, когда услышал приглушённый голос матери из динамика, и поднёс телефон к уху. Он сам не заметил, как нажал на кнопку «Вызов».       — А… привет, мам.       — Чего звонишь? Что-то случилось? Или просто соскучился? — её голос был довольным. Беззаботным. И Чонгуку стало обидно. Разве не существует родительской интуиции? Разве не должна она почувствовать, что что-то не так? Он не хочет больше тонуть в этой лодке один.       — Гуки?.. Ты чего молчишь? С тобой всё хорошо?        Наконец, в её голосе послышались обеспокоенные нотки. Наконец, Чонгук смог открыть рот и сказать:       — Я постарею раньше тебя, мама.       Она долго не отвечала, а Чонгук и не торопил. Парень ждал, затаив дыхание, и внимательно вслушивался в тишину. Пока та, наконец, не оборвалась тихим «что?».       — Я состарюсь и умру раньше тебя, — повторил Чонгук.       — Что ты имеешь в виду?       — Я встретил своего соулмейта.       Чонгук знает, что мог преподнести новость иначе. Знает, что мог подготовить её лучше, что мог облегчить удар. Но не хотел. Он нуждался в том, чтобы из-за него расплакались. Чтобы его пожалели. Чтобы мама бросила всё и приехала в Сеул, чтобы обняла, сказала, что всё будет хорошо, а потом разобралась с этим недоразумением. Как тогда, когда в детском саду другой мальчик сломал его игрушку. В детстве всё было так легко. Надо было просто пожаловаться маме. Может, сработает и в этот раз?       — Это не смешно, Чонгук, — из озадаченного и обеспокоенного её звонкий голос мигом стал резким, более низким, холодным. — Если ты пытаешься мне намекнуть, что я никогда не найду своего соулмейта, то это не смешно.       — Ты с катушек съехала? При чём здесь твой соулмейт? Я нашёл своего, мама. Своего, — Чонгук сам не заметил, как повысил голос. Он не мог поверить, что мама переиначила его слова и перевела этот разговор на себя.       — Этого не может быть. Тебе двадцать, какой к чёрту соулмейт, Чонгук?!       Разозлившись, Чон отключил вызов. Телефон сразу же завибрировал, потом снова и снова — десять входящих звонков от матери и три сообщения в Какао, — пока он не выключил его насовсем. Это было не то, что ему надо. Этот разговор не сделал лучше. Только хуже. Чонгук не знал, как вернуться к старой жизни.       Он наклонился, упёрся локтями в колени и закрыл лицо руками. Сидел на месте без движения. Было холодно. Но Чонгук не хотел никуда идти и не хотел ничего делать. Всё время на свете — ближайший час или два — он собирался посвятить ничему. Раскладыванию мыслей по полочкам. Собиранию внутреннего «я» по кускам. Ожиданию. Чего-то. Кого-то. Какого-либо чуда. Или возможного, тихого и неизбежного принятия.       Когда рядом на скамью кто-то присел, парень это услышал в тихом шуршании одежды, почувствовал в слабом тепле чужого тела. Он уловил приятный запах одеколона или дезодоранта, а также — немного кофе, терпкого и горького.       Чонгук приоткрыл один глаз и чуть повернул голову, чтобы взглянуть украдкой на человека, который в ответ посмотрел на него внимательно, открыто и тепло. По телу прошлась нервная дрожь от несочетаемых эмоций — хороших и плохих, — поселившихся в его голове и сердце одновременно. Чонгук зажмурился и отвернулся, чтобы не видеть Чон Хосока и не вдыхать его запах.       — Привет.       Простое приветствие, от которого парню почему-то захотелось рассмеяться. Но он не стал. Промолчал. Никак не отреагировал. Если игнорировать проблему, то она сама уйдёт.       — Я… кхм… знаю, это странно прозвучит… А, может, не так уж и странно. Мы ведь соулмейты, — в голосе танцора не слышалось упрёка. А даже если бы Хосок его и упрекал, Чонгуку было плевать. — Но… я увидел тебя в Старбаксе. И проследил за тобой до набережной. А когда понял, что ты не собираешься двигаться с места ещё как минимум несколько суток, нашёл ближайшую кофейню и таки купил свой положенный утренний кофе. Тебе тоже взял. М?       Чонгук продолжил игнорировать Хосока, даже когда тот с дотошным «М? М? М-м-м?» начал тыкать пальцем в его плечо. Младший парень глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Ему попался невозможно раздражающий, профессионально действующий на нервы соулмейт.       — Ладно. Не хочешь — как хочешь! Сам выпью. Двойная порция американо ещё никому не вредила, — Хосок рассмеялся не понятно чему и громко отпил из бумажной кружки. — Тэхён-а и Чимин-а рассказали мне о тебе. О… твоём нежном возрасте. Никогда не думал, что мне попадётся фетус.       Чонгук выпрямился и посмотрел на красноволосого парня. Он открыл рот и ляпнул до того, как успел подумать:       — А я никогда не думал, что моим соулмейтом окажется конь.       Чон Хосок прыснул со смеху и прямиком в свой кофе. Он закашлялся, поставил стакан на картонную подставку рядом со вторым и вытер по очереди обоими запястьями подбородок и губы. Это было отвратительное зрелище, честно. И немного забавное. Немного милое. И Чонгук ненавидел Хосока за это. Ненавидел, что тому даже не нужно стараться, чтобы приковывать к себе внимание. Чёртова материя, или антиматерия, или что там за магия у судьбы, делающая своё дело. Она не оставит им шанса. Пустит в них корни, прорастёт до самых тёмных, самых глубоких закоулков их душ и сцепит вместе. Чон знает это. Но это не значит, что он его любит. Не значит, что хочет видеть рядом с собой.       — А ты не просто фетус. Ты заяц-фетус. Уши отпустить, обрубок хвоста прицепить, и не отличить от реального зайца.       — Ты шёл за мной битый час до набережной, чтобы сказать, какой я мелкий для тебя и страшный?       — М-м-м, нет, — Хосок улыбнулся и вздохнул, на несколько секунд прикрыв глаза. Когда он вновь посмотрел на парня, его улыбка была мягкой, и взгляд был мягким, и весь он… весь он, несмотря на свою худобу и угловатость, казался очень, очень мягким. — Я знаю, как тебе сейчас нелегко… А-а-а, стоп, молчи!       Красноволосый парень закрыл рот своего соулмейта рукой, и Чонгук с трудом подавил желание облизать губы.       — Извини, да, я знаю, что ничерта не знаю. В плане, я понимаю, как тебе сейчас нелегко, но не понимаю. Ты понимаешь, что я имею в виду? — Хосок обеспокоенно свёл брови к переносице, и Чонгук, убрав от своего лица чужую тёплую ладонь, молча кивнул. — Я знаю, что Чимин и Тэхён тебе уже рассказывали, что это… что это значило для них — найти друг друга. Я слышал эту историю много раз и не понимал их. Честно, не понимал.       — Но теперь ты понимаешь, — перебил Чонгук и сокрушённо покачал головой. — Теперь ты всё-ё-ё понимаешь. Все всё понимают. Кроме меня.       Хосок тяжело сглотнул — Чонгук увидел, как дёрнулся его кадык — и опустил голову, опустил взгляд на свои руки. Шатен тоже посмотрел на них — тонкие кисти, утончённые пальцы, аккуратные ногти. Они дрожали. Слабо. Но Чонгук заметил, Хосок — тоже. Он сцепил те в замок и вернул взгляд обратно к лицу младшего.       — Возможно, тебе повезло, Чонгук-а. Возможно, ты действительно тот, кому повезло.       — Пардон?       — Ты меня не хочешь, Гук-а, — Хосок слабо скривился собственному выбору слов, а Чонгук с трудом сдержался, чтобы не вскочить с места и не убежать, сгорая от смущения и чистого ужаса. — Ты слишком молод, поэтому и напуган. Поэтому ты не хочешь меня как соулмейта. Ты просто… не понимаешь. Как я не понимаю тебя. В этом вопросе мы находимся на разных полюсах. Ты думаешь, что, встретившись со мной, всё потерял. Я же…       Чонгук нервно дёрнулся, почувствовав на своей кисти чужие пальцы. Они были не горячие и не холодные, но обжигали и разгоняли тепло по всему его телу. Парень хотел отдёрнуть руку, спрятать её в карман, а лучше — самому целиком залезть в пузырь и спрятаться там, как это когда-то сделали с Дэвидом Веттером. Но те самые пальцы, тёплые, но отчего-то опаляющие, обвились вокруг его запястья и сжали, так сильно, что Чонгук застыл в немом ожидании.       — Я не жалею о жизни, прожитой до тебя. Но в день, когда мы встретились, всё изменилось. Нет, послушай, просто послушай меня! Поверь мне, пожалуйста, — Хосок смотрел с мольбой, с отчаянием, и Чонгук начал чувствовать, как снова задыхается. — Вся та жизнь будто… я не знаю… покрылась туманом. Или она всегда такой была — туманной. Господи, я тебя почти не знаю. Это второй раз, как мы видимся, и обстоятельства сейчас не самые лучшие, но… Но… Господи. Меня сейчас просто разрывает нахрен от гормонов. Или чего бы там ни было. Я не знаю. И я знаю, что ещё рано, знаю, что ты до чёртиков напуган...       Чонгук не мог дышать. Вот только он дышал. Присутствовало странное чувство, будто разум отделился от тела. И второе знало, что надо делать. Оно работало на автопилоте. В то время как душа билась в конвульсиях и думала, что настал конец. Они оба тяжело дышали от наполнивших их эмоций. Хосок задыхался в словах, Чонгук — молча. Гормоны, о которых сказал старший, работали для двоих. Во всех направлениях.       — Я это всё понимаю. Вся эта соулмейтная магия — это интенсивный пиздец. Потому что я тебя не люблю. Не могу любить тебя сейчас. Мы не знакомы. Но почему я чувствую себя так, будто был влюблён в тебя всю свою долгую жизнь? Будто знал тебя с самого начала? Это… это такое безумие, — красноволосый парень накрыл свободной рукой свою горящую щеку и неловко, хрипло рассмеялся. — Это тяжело. Особенно потому, что ты убежал и избегал меня… И не то чтобы я пытался навязаться! Я понимаю, что тебе нужно было время. И я дам тебе его столько, сколько потребуется. Но… но, пожалуйста, давай начнём хотя бы с малого?       Хосок был прав, и Чонгук ненавидел это. Он был прав практически во всём. «Интенсивный пиздец», коим танцор назвал их связь, бил по мозгам, сильно и беспощадно. У парня не было с чем сравнить, он никогда раньше не влюблялся и не любил, и это злило. Злило отсутствие опыта у себя и наличие его у Хосока. Злила диаметральная противоположность ситуаций. Злило то, что теперь, прожив свою огромную долю лет, Хосок думает, что имеет право считать, будто ему, Чонгуку, повезло больше. И больше всего злила, почти вводив в холодную ярость, невозможность ничего изменить.       Парень посмотрел на своего красноволосого соулмейта впервые за всё время внимательно. Он не был красив в стандартном понимании этого слова. Скорее, ухожен до ниточки, необычен, интересен. Его голос в один момент был глубоким и приятным, почти мелодичным, в другой — сиплым или срывающимся в некрасивый, отчасти истеричный тенор. От него хорошо пахло, чертовски хорошо, но большая часть из того, что он говорил, вызывала в младшем парне раздражение. Возможно, Чонгук смог бы когда-нибудь влюбиться в этого человека. Возможно, он когда-то и сможет. Но пока что причины, по которым судьба решила свести вместе двух людей с разницей в более чем сто пятьдесят лет и по личным характеристикам абсолютно не подходящих друг другу, оставались загадкой. Оттого Чонгук сомневался. Он хватался за сомнение, за нелогичность ситуации, как за спасательный круг.       — С малого? — тихо спросил Чонгук. — Обменяемся номерами и будем каждый день желать друг другу хорошего дня и доброй ночи?       Хосок рассмеялся. Почему он постоянно делает это без повода?       — Ну, это тоже будет неплохим началом, ты так не считаешь? Правда… твой номер у меня уже есть. Я не просил, Тэхён-а сам его вбил.       Чонгук кивнул и опустил взгляд на руку, по-прежнему держащуюся за его запястье. Парень осторожно потянул её на себя, и когда Хосок таки разжал пальцы, спрятал в кармане пальто. Он встал со скамьи и его соулмейт подскочил следом. Это, плюс выражение неподдельной надежды на длинном лице, и красноволосый парень снова напомнил Чонгуку преданного пса. Который ему не нужен.       — Мне надо идти. Я… Напиши мне вечером. Или утром. Не знаю, как захочешь.       Лицо Чон Хосока расплылось в широкой белозубой улыбке, а потом он закричал и запрыгал на месте. И потянулся к Чонгуку, чтобы обнять, но тот поспешно отступил на пару шагов назад и неловко помахал ему рукой, прощаясь. Хосок радовался громко, искренне, как отчасти свихнувшийся от переизбытка сладостей ребёнок. И младшему было почти стыдно за то, что он его не хочет. Почти…       «Сопротивление бесполезно? Всё равно попробуем».

***

      Если Чонгук думал, что тяжело было раньше… Что ж, он пиздец как сильно ошибался.       Они общались почти каждый день. Почти — потому что шатен всеми силами пытался свести их разговоры к минимуму, но получалось, откровенно говоря, не очень. Чонгук игнорировал половину сообщений и звонков, но в итоге сдавался под давлением чужой настойчивости и собственного, совершенно не нужного ему желания. Хосок ломал его — своим громким смехом, глупыми историями из жизни, навязчивыми прикосновениями, нелепыми танцами из мира женского к-попа и цитрусовым ароматом.       Да, он ломал и разгонял, и Чонгук поддавался, ломался и падал в него. Сначала быстро скатывался, как колобок, до обрыва, пока, не достигнув допустимой границы, не смог притормозить, не смог остановиться и уж тем более — попробовать вскарабкаться обратно. Он соскочил с обрыва, жёстко и бесцеремонно, и прямиком в пропасть. И, казалось бы, чем ниже в тартарары, тем легче должно было стать. Но принятие, как оказалось, никак не зависело от глубины падения.       Мама приехала. И когда он встретил её на железнодорожном вокзале, они не знали, что сказать друг другу. Потом, вечером, после ужина в квартире Чимина и Тэхёна, она расплакалась, крепко обняв своего сына и уткнувшись мокрым лицом в его шею. Он так и не понял причину этих слёз — радость за него или же горе. Чонгук надеялся, что второе. Потому что сам не мог перестать горевать о самом себе. Чон Хосок сонбэ Чонгуки!!! птичка (Шин, кхе-кхе, Донхёк, кхе) напела мне, что ты целый день учишься нон-стопом отдохни! 16:13 Сегодня суббота, ау-у-у! пошли куда-то? он сказал, что ты ничего не ел 17:49 Чонгуки, вылезай из своей берлоги. 18:21       Чонгук перечитал в который раз за последние полтора часа сообщения от Хосока и, спрятав телефон обратно в карман, вернулся вниманием к монитору ПК. Донхёк был прав только наполовину. Учёбе по специальности парень посвятил лишь несколько часов сегодняшнего дня. Всё остальное время он либо пытался освоить программу для монтажа видео, либо бесцельно дрейфовал на просторах интернета. После предложения Хосока встретиться он занимался, собственно говоря, только вторым. Вновь сосредоточиться на Movavi оказалось непосильной задачей, когда в голове крутилась возможность увидеть красноволосого танцора, услышать его снова. Эта новоприобретённая зависимость всего-то двухмесячной давности выбивала из колеи. Теперь, когда у него имелось впереди не так много времени, Чонгук хотел успеть научиться многому, узнать многое, стать многим. Но даже эту возможность Хосок отбирал у него одним лишь своим существованием.       Смартфон снова завибрировал и оказался вновь проигнорирован. Чонгук подвинулся ближе к экрану компьютера и включил первое попавшееся видео в Naver — с котами. Оно отвлекло ненадолго (но отвлекло, прогресс), и парень начал искать, что бы ещё интересного посмотреть, пока не зацепился взглядом за заголовок статьи.       «Содержание бессмертного заключённого. Захотят ли налогоплательщики обеспечивать пожизненное убийцы соулмейта?»       Чонгук кликнул на ссылку и углубился в чтение длинной статьи, раскладывающей по полочкам состав преступления, судебный процесс, этические проблемы и мнения десятков респондентов. Убийства соулмейтов были редкостью настолько, что считались почти не существующим исключением из правил. Пак Чонин, встретивший свою вторую половину на шестом десятке жизни, не дал выбору судьбы никакого шанса — он увидел Мин Доён и на глазах у семи свидетелей сразу проломил ей череп сильным ударом об стену. Через десять дней она умерла, а у Пак Чонина начались судебные разбирательства длиною в три долгих года, которые продолжаются по сей день.       Чонгук откинулся на спинку стула и уставился долгим неморгающим взглядом в экран. То, что сделал этот человек, казалось немыслимым. То, как он поступил со своим соулмейтом, выходило за рамки здравого смысла. Интернет пестрил случаями убийств детей собственными матерями, жён — мужьями, родителей — детьми. Но поступить подобным образом с соулмейтом казалось невозможным. Человек, способный на подобное… мог быть только конченным психом. Потому что родственные души друг от друга защищает не только любовь. И даже не инстинкты. А что-то совершенно другое, чего никто никогда не мог, не может и не сможет описать.       Мобильник снова завибрировал, в этот раз протяжно, оповещая о звонке и выдёргивая Чонгука из транса. Увидев, кто именно пытается до него достучаться, парень тяжело вздохнул, но всё же нажал на «принять» и поставил режим громкой связи.       — Чонгук-а, я стою под дверью. Открой.       Шатен протяжно застонал, отключил вызов и вышел из своей небольшой комнаты в ещё меньшую общажную гостиную. Перед тем как открыть дверь и впустить Хосока, он осмотрел себя критическим взглядом в зеркале, пригладил ладонью гнездо на голове и, услышав нетерпеливый стук и противный скулёж, решил забить на внешний вид. Какая, к чёрту, разница?       — Что ты здесь забыл, сонбэ? — спросил Чонгук с порога, заслонив собою проход.       Хосок бесцеремонно оттолкнул его и, зайдя в комнату, потряс в воздухе двумя бумажными пакетами с едой.       — Я не могу позволить тебе умереть от голода. И, может, уже начнёшь называть меня хёном?       — Мы не настолько близки, — сухо ответил Чонгук и, приоткрыв дверь в свою комнату, впустил танцора первым.       Хосок уже бывал в его спальне. Один раз. Это был незапланированный вечерний визит, такой же неожиданный, как и сегодня. Только в тот раз пришёл также Чимин, в этот же они оказались тет-а-тет, и Чонгук не знал, что с этим делать. Его комната была, мягко говоря, свинарником: несколько пустых бумажных стаканов из-под кофе и чая на столе, одежда, висящая на спинке компьютерного стула и оставленная на полу, разобранная скомканная постель, провода от наушников, провода от приставки, провода от зарядных устройств, провода, провода, провода… Чонгуку захотелось закрыть лицо руками и в стыде пробормотать извинения за бардак, но вместо этого:       — Ты мог предупредить, что заявишься. Я не ждал гостей.       Хосок хмыкнул, отодвинул на столе клавиатуру, мышку и пустые стаканы и начал распаковывать пакеты с едой. Рот Чонгука заполнился слюной при виде коробок из китайского ресторана.       — Для человека, который считает, что мы недостаточно близки, ты позволяешь себе разговаривать со мной грубо. Я задет, я так задет, — парень приложил руку к сердцу и театрально вздохнул. — Но да, я согласен, что как для соулмейтов мы могли бы быть друг другу самую малость ближе. Если ты понимаешь, о чём я.       Танцор ухмыльнулся собственным словам и, передав младшему парню коробку с обжаренным рисом, овощами и курицей, забрался с ногами на компьютерный стул. Взгляд Чонгука задержался на чужом лице, на этой чёртовой дразнящей ухмылке, на хитро (и знающе, знающе!) прищуренных глазах. Пауза затянулась, отвечать на шпильку (или намёк) уже не было смысла, поэтому парень сел на кровать и углубился в ковыряние риса деревянными палочками.       — О, Пак Чонин, — спустя минуту молчания подал голос Хосок. Не отводя взгляда от монитора, он выловил из коробки кусок курицы и закинул в рот, а Чонгук замер в непонятном ему испуге, напряжении, ожидании. Он забыл закрыть вкладку со статьёй. И факт того, что соулмейт увидел, что он её читал, расстроила Чонгука, даже насторожила. Парень почувствовал себя застанным врасплох. И сам не понимал, почему, ведь не сделал ничего плохого.       — М-м-м… Хм-м-м… Мх… — мычал про себя красноволосый, читая текст с почти индифферентным выражением лица. Будто просматривал прогноз погоды. — Да-а-а, чувак тот ещё псих.       — Конченный псих, — зло выплюнул Чонгук и ещё сильнее завёлся, когда Хосок перевёл на него свой тёплый, предназначенный только для соулмейта, взгляд. — Что-то не так с судебной системой в этой стране. Такое ощущение, что через это дело они просто отмывают деньги.       — Оу?       — Да, — Чонгук никогда не был диванным экспертом, но в этот раз он злился непонятно чему. — Судьи, прокуроры, адвокаты. Сколько денег и внимания они гребут на этом деле. Хотя… то, как с этим человеком должны поступить, очевидно. В Корее не запрещена смертная казнь. Если ты понимаешь, о чём я.       — Ох, Чонгуки, — Хосок качнул головой в характерном ему жесте. — Не знал, что ты можешь так о чём-то отзываться.       — Как так?       — С такими эмоциями. Да и с эмоциями в принципе, — парень улыбнулся и, вернувшись взглядом к компьютеру, закрыл вкладку с новостью. — Мне кажется, я до сих пор тебя не знаю. Хотя чего «кажется»… Это факт. Даже обидно немного. Ранишь меня в самое сердце!       — Моя ситуация не располагает к радушному общению, знаешь ли.       — Я знаю, — голос Хосока не был грустным, как и сам он таковым не казался.       Если холодность соулмейта и «ранила в самое сердце», то красноволосый парень этого не показал. Он всегда либо улыбался, либо смеялся, либо вёл себя слишком бешено или чрезмерно мягко. Будто не хотел открываться в ответ. Чонгук чувствовал эту неискренность, а поэтому, возможно поэтому, уходил в себя ещё глубже. Он не собирался стать первой раскрытой книгой в отношениях. Хотя временами казалось, что Хосок и так его… читает. И все попытки скрыться напрасны.       — Я знаю, Чонгуки, — повторил Хосок с набитым лапшою ртом. — И я знаю, что ты мне не поверишь, но, если бы я мог, я бы поменялся с тобой местами. Отдал бы тебе все свои прожитые года, а твои первые двадцать лет забрал бы себе.       — Ты прав, я тебе не верю, — пробормотал шатен, опустив взгляд в еду.       С его аппетитом творилось что-то странное: минуту назад он был голоден, но больше — нет. Решив себя не мучить, Чон закрыл коробку, встал с постели и положил на стол рядом с бумажным пакетом, принесённым старшим парнем. Внутри обнаружились две банки со спрайтом, и Чонгук достал одну. Он повернулся на месте, упёрся ягодицами в край стола и, глядя на своего соулмейта сверху вниз, поддел пальцем алюминиевое колечко. В нос ударил приятный сладкий запах газировки.       Хосок поднял на него взгляд и потом смотрел долго, задумчиво, много и тщательно пережёвывая и не обращая больше внимания на еду, оставшуюся в коробке. Он думал, что сказать? Возможно, уже знал и пытался сформулировать? А, быть может, собирался просто промолчать и продолжить смотреть на то, как Чонгук пьёт спрайт, как читает химический состав на банке, как дёргает нервно коленом и как просто стоит рядом? Чонгуку тоже нравится смотреть на Хосока. Иногда это лучше, чем разговаривать с ним.       — Я уже говорил тебе, — наконец, подал голос красноволосый соулмейт, — что жизнь до тебя не имеет на самом деле значения?       — Это звучит отвратительно сентиментально.       — Нет, если серьёзно, то в этом нет ничего сентиментального. Когда мы встретились, ты был для меня ещё абсолютно чужим человеком. Я не любил тебя, — Хосок сказал эти слова в прошедшем времени, и Чонгук не смог не заметить. Он нервно сглотнул и постарался проигнорировать запорхавших в животе бабочек. — Но… это странное чувство. Когда ты убежал тогда, я не стал тебя догонять, потому что и сам пребывал в состоянии шока. У меня была жизнь, история длительностью в почти две сотни лет. Конечно, человеческая память не идеальна, половину всего я и так не помнил. Но когда встретил тебя… мне показалось, будто меня выдернули из сна. Будто всё то время я спал. Будто всё, что со мной произошло, имело место быть во сне. Я всё ещё помню свою хронологию. Я всё ещё помню, кем был, что делал, кого знал. Не изменилось ничего. Но по ощущениям изменилось всё. И я знаю, честно, Чонгуки, знаю, что ты меня не поймёшь. Не сможешь понять это чувство, потому что с тобой подобного не происходило. И мне жаль, что ты лишён того, что имеют все остальные. Я могу представить, как тебе обидно. Но…       Чонгук вздрогнул, когда почувствовал на своей ноге — чуть выше колена — чужую тёплую ладонь. Прикосновение было простым, но очень приятным. Слишком приятным, чтобы чувствовать себя уютно. Это должны ощущать соулмейты? Так чувствуют друг друга Чимин и Тэхён, когда просто, банально и невинно, держатся за руки? Подобная интенсивность пугает. Она ненормальная.       — Но, пожалуйста, просто поверь мне. Ты не теряешь ничего. У тебя по-прежнему есть молодость, будущее, перспективы. Вся жизнь впереди, и ты справишься с ней с первого раза. И я обещаю, что приложу все усилия, чтобы сделать тебя счастливым. Доверься хёну, ладно?       Не получив от Чонгука ответа, Хосок положил коробку с лапшой на стол, встал с компьютерного кресла и обвил руки вокруг талии младшего. Шатен чуть не поперхнулся воздухом. Он выпучился на красноволосого парня в надежде отпугнуть его, хотя бы выиграть в гляделки, но в итоге постыдно опустил глаза, поверженный в своём природном, ещё немного детском смущении. Хосок ниже его, меньше, тоньше. Ещё он в дохреналион раз старше, умнее, опытнее. Он умеет заполнять собой всё свободное пространство и навязчиво доминировать, особенно над неловким, стеснительным, не знающим куда деть руки Чонгуком.       Ему хочется поцеловать Хосока. Он делал это много раз, ещё в школе, сначала с девочками постарше — они показывали, как надо, и потом с девочками помладше — они учились у него. Чонгуку никогда не нравилось целоваться, он был к этому равнодушен. Ему не нравилось и обниматься. Он не жаловал подобные прикосновения в принципе, потому что не интересовался никем конкретным. Только друзей обхватывал руками со спины и сдавливал их со всех сил, отрывал от пола и перетаскивал с места на место. И смеялся, когда они возмущались и кричали, чтобы он отстал. Но Хосока он хочет целовать. Его лицо, шею, губы. Мокро. Громко. Причмокивая и покусывая, словно наслаждаясь любимой сладостью.       Его что-то останавливает. И Чонгук ненавидит себя за это.       — Всё ещё нет? — спросил негромко Хосок и ткнулся холодным носом в щеку младшего.       Вопрос прозвучал расплывчатым, ленивым, будто тот, кто его задал, уже заранее знает ответ. Чонгук не понял, что именно подразумевает под ним его соулмейт. «Всё ещё нет» — что? Всё ещё не смирился с хреновым подарком судьбы? Всё ещё не любишь меня? Всё ещё нельзя тебя поцеловать?       Всё ещё нет. На всё. Всё ещё нет.       Хосок вздохнул так тяжело, что Чонгуку стало почти за себя стыдно. Он отпустил младшего и так неосторожно плюхнулся на кресло, что чуть не перевернулся вместе с ним на пол. Чонгук словил его за грудки зелёной толстовки и громко расхохотался, увидев выражение неподдельного ужаса на длинном щекастом лице.       — Давай посмотрим фильм, — предложил парень, решив свернуть на безопасную, привычную ему дорожку.       — Давай. Только не тот стрёмный пиздец, который ты любишь. Я после «Поворота не туда» всю ночь не спал.       — Мой дом, мои правила. Не нравится — ты знаешь выход, сонбэ.       — Suka blyat.       — Это было рандомно.