один-шесть-три

      Руки Чонгука были в крови. Они сжимали руль так крепко, так сильно, что даже сквозь грязный красный цвет проступала белизна напряжённых костяшек. Всё его тело, обычно расслабленное донельзя и естественное в точности своих движений, было буквально натянуто, как струна. Спина ровная, словно к доске прибитая. Зубы, стиснутые до боли в челюсти. У Чонгука не было прав и не имелось ни малейшего понятия, куда ехать. Просто вперёд-вперёд-вперёд, до ближайшего города или хотя бы населённого пункта. Ему нужно было в больницу. Им нужно было в больницу. Но даже там, даже среди людей он знал, что они не смогут почувствовать себя в безопасности.       Ему было страшно как никогда. Не за себя и за себя одновременно. Это не он был травмирован. Не ему угрожала смертельная опасность. Но Чонгук осознал, наконец, чёрт подери, что когда жизнь собственного соулмейта висит на волоске — это угроза всему твоему миру.       Хосок был ранен в живот. Ударом ножа. Чонгук не знал, как это случилось, не понимал, кто это сделал, зачем, почему. Помнил только, что, когда зашёл в их домик на пляже, кто-то тёмный и неизвестный, в чёрной одежде и со смазанными очертаниями в слабом освещении ночника вылез из окна, оставив на полу тот самый злоебучий кухонный нож.       Хосоку было так больно и страшно. До сих пор больно и страшно. А Чонгук опешил. Его соулмейт что-то говорил, захлёбываясь воздухом, иногда срываясь на крик, и давал указания, что делать, и он глупо его слушался. Глупо донёс до машины, глупо сел за водительское место и глупо не мог вспомнить, как завести мотор. Хосок продолжал давать указания, продолжал бормотать «ты справишься, Чонгуки» и иногда повышать голос, если водитель безбожно тупил, пока тёмный салон внедорожника не заполнился молчанием, разбавляемым учащенным дыханием и тихими стонами.       Чонгук боялся отвести глаза от дороги. Он был дерьмовым водителем, во второй раз в своей жизни севшим за руль, и только благодаря пустой загородной трассе и позднему вечеру они ещё не разбились ко всем чертям. Он давил на газ со всей силы, боясь не справиться с управлением, но ещё сильнее боясь не успеть спасти своего соулмейта. И всё же стрелка на спидометре, когда Чонгук таки решался опустить чуть взгляд, дрожала на одной неизменной отметке — девяносто четыре километра в час.       — Хосок, Хосок, хён, — позвал хрипло Чонгук и, набравшись смелости, отцепил правую руку от руля и попытался нащупать ею своего соулмейта. Колено, руку, что-нибудь. — Хён, как ты? Ты держишься, хён?       Его пальцы обхватила холодная, мокрая от крови рука и слабо их сжала. Чонгук громко выдохнул, чувствуя некое облегчение, и непонятно чему рассмеялся.       — Всё будет хорошо, Гуки. Просто… вперёд. Вперёд. Не бойся. Всё будет хорошо.       Смех стал ещё громче, ещё истеричнее, ещё обрывистее. Рука, держащаяся за руль, дёрнулась, и машину увело в сторону. Чонгуку пришлось вырвать пальцы из слабой, холодной смертельной хватки. Он должен контролировать себя. Должен мыслить здраво и не поддаваться эмоциям, если хочет, чтобы они доехали до пункта назначения живыми. Но это сложно сделать, когда глаза начала застилать пелена из непрошеных слёз, а из горла вырывалась глупая икота.       Это Хосоку было больно. Это Хосок умирал. Так почему Чонгук — тот, кого успокаивали?       Они ехали долго, а потом ещё дольше, и так, кажется, до бесконечности. Вечер давно перетёк в ночь, а ночь перетекла в длинную, идеально ровную дорогу. Без встречных машин, без караулящих копов, без ловящих попутку одиноких путешественников. Пока Чонгук давил на педаль газа, пока мимо них проносились тёмные пейзажи, серые поля и чёрные леса, Хосок был жив. Он находился где-то на грани жизни и смерти, то ли во сне, то ли в бреду. И, иногда вновь обретая сознательность, говорил успокаивающие слова или просил ехать быстрее. Чонгук старался прибавлять скорость, нажимал на педаль изо всех сил. Казалось даже, что его сильнее вжимало в спинку водительского кресла, и что деревья за окном проносились куда стремительнее. Но когда он опускал взгляд на спидометр, там оставалась константа, возвращая на круги своя ощущение одной и той же неизменной, пугающей скорости.       Дорога была так далека, боль Хосока так велика, а времени прошло так бесконечно много (не час, не день, не неделя и даже не месяц; года или десятилетия; чёрт подери, блядь, года и десятилетия), что Чонгук начал чувствовать то, что ощущает его соулмейт. Так… больно. Так… страшно. Только страх был его собственный, он не принадлежал Хосоку. Хосок бредил, а потом успокаивал Чонгука и снова впадал в свой блаженный бред. И так раз за разом, раз за разом, по последнему дантевскому кругу.       В какой-то момент Чонгук понял, что устал, и это ощущение перешло к нему от соулмейта. Когда он словил эту усталость, понял её и осознал происходящее, загорелся красным индикатор бензобака, и в тихой, ещё только зарождающейся панике парень расслабил ногу на педали газа, чтобы сбавить скорость. Но спидометр продолжил показывать девяносто четыре километра в час. Бензин, которого ещё минуту назад хватало чуть ли не на бесконечность, неожиданно закончился, и машина остановилась у обочины. Руки, так долго сжимавшие руль, обессиленно упали на колени, и Чонгук уставился пустым невидящим взглядом в стекло перед собой. Он не понимал, что происходит. Сознательно не понимал. Но подсознание давно словило тревожные знаки: как ночь наконец сменилась тёплым рассветом, как в салон через приоткрытое окно залетела надоедливо жужжащая муха, как их телефоны впервые за всё время в дороге словили связь и издали пунькающие звуки входящих сообщений. Во внешнем мире снова, пока что ещё совсем лениво, закипела жизнь. Но внутри Чонгука что-то взамен решило навсегда умереть.       Он повернул медленно голову и увидел Хосока. Абсолютно недвижного. Будто мирно спящего. Вот только веки его совсем не дрожали, грудь не вздымалась в обрывистом дыхании, а холодная ладонь не искала контакта с тёплой ногой Чонгука. Ослабшей от долгого напряжения рукой парень нащупал на чужой, всё ещё мокрой от холодного пота шее артерию. Кончики пальцев соприкоснулись с пустотой. Хосок спит — решил для себя отстранёно Чонгук, — просто никогда не проснётся.       Он вышел из машины и перед тем, как захлопнуть за собой дверь, заметил, как вылетела следом за ним муха. Парень проследил за ней безразличным взглядом, и когда та улетела за пределы его видимости, пошёл по дороге. Дальше. Туда, куда они ехали. Туда, куда он вёз Хосока. Туда, где им могли бы оказать помощь.       Говорят, что со смертью соулмейта жизнь утрачивает всякий смысл. Чонгук не думал об этом, потому что он просто шёл вперёд. С головой, свободной от мыслей, и с сердцем, лишённым всяких чувств. Возможно, это и есть потеря смысла — когда остаются только сенсорные ощущения, как мягкий летний ветер, слабо развевающий волосы, или натирающие мозоли кеды. Под изношенными тонкими подошвами он чувствовал каждую неровность асфальта и каждый случайно залетевший на трассу камень. Он смотрел перед собой и видел оранжевый рассвет. И всё вокруг было таким красивым. Всё вокруг требовало к себе внимания, восхищения, обожания. Но парню было плевать. Да. Да, в нём что-то умерло, например, возможность принимать прекрасное, и органы чувств решили это компенсировать.       Когда Чонгук обернулся, чтобы посмотреть на машину, той позади уже не оказалось. Он шёл долго, возможно, час, может, десять, а кажется, будто несколько минут. Время здесь бежит странно, неправильно. Ночь растягивается на бесконечность, а целый светлый день сокращается до нескольких мгновений.       Мимо снова прожужжала муха (та же, все клятвы на свете, та же самая, что сопутствовала им в дороге), и Чонгук почувствовал наконец, впервые за всё время своей пешей прогулки, что сломался. Надоедливое насекомое снова пролетело мимо, ещё ближе к его уху, и парень упал на колени, вцепился пальцами в свои волосы и сдавлено зарычал от накатившей головной боли.       «Ж-ж-ж-ж-ж».       Хосок умер так давно. Он умер так тихо, так ненавязчиво. Чонгук знает, что перед тем, как в последний раз закрыть глаза, его соулмейт смотрел на него. Смотрел долго, с сожалением и молча прощался. Но не позволил попрощаться в ответ. А Чонгук оказался самым большим в мире трусом, чтобы проявить инициативу.       «Ж-ж-ж-ж-ж».       Он не понимает, как это произошло. Почему? За что так поступили с Чон Хосоком? С самым милым, самым добрым, самым забавным, самым лучшим человеком на свете. Кто это сделал и зачем? И где был сам Чонгук? Что он делал в тот вечер? В тот момент? Почему не предотвратил неминуемое?       «Ж-ж-ж-ж-ж».       В самом деле, Чонгук? Что ты делал… не помнишь? Серьёзно, не помнишь? Как ты мог забыть самое важное событие в своей жизни. Ай-я-яй. О! Гляди! Там что-то блестит!       «Ж-ж-ж-ж-ж».       Парень подполз на коленях к источнику блеска. Зеркало. Маленькое, круглое, простое. Не поднимая предмет, он склонился над ним, посмотрел в своё отражение и, увидев лицо Пак Чонина, упал.       Чонгук проснулся. То ли от потери чувства равновесия, то ли от страха. А, может, от того, что пот на лице смешался со слезами. Он ненавидит плакать, поэтому не делает этого, когда может. Контролировать реакции собственного тела, когда ты спишь, тем не менее, невозможно. Парень знает это, но каждый раз испытывает чувство стыда перед самим собой. В этот раз, правда, всё хуже. Намного хуже. Намокшая футболка липнет к телу, под одеялом жарко, а без — холодно, слёзы льются рекой, и остановить их не получается, как и не удаётся отогнать от себя желание быть кем-то успокоенным.       — Чонгуки хочет к маме? Маленький Чонгуки. Памперс забыл поменять, — сам себя оскорблял Чонгук в надежде, что гордость и самомнение перебьют желание позвонить Хосоку. — Он тебе не нужен, придурок. Он тебе нахрен не сдался. Это всё из-за него. Блядь!       Он вытер тыльной стороной ладони вытекшую из носа жидкость, вскочил с кровати и принялся менять постель. Закинул взмокшую простынь и пододеяльник в свободный угол комнаты, туда же — футболку и пижамные штаны с нижним бельём, затем тихо проскользнул в ванную комнату, надеясь, что не разбудит Донхёка. Донхёк по «счастливому» стечению обстоятельств является близким другом Хосока, а это значит, что перед ним нельзя показывать слабину.       Тёплая вода вместе с потом смыла грязь, которую после себя оставил сон. Уже не раз воспалённый мозг подсовывал Чонгуку картины его собственной преждевременной кончины, и да, почти каждый раз он просыпался в слезах, потому что вопиющая несправедливость — оказаться подобным исключением из правил. Но сегодня выпали совсем иные карты, которые застали его врасплох, заставили чувствовать страх. Страх потерять? Определённо. Но хуже всего ощущается стыд. Потому что даже не в глубине души, а на самой её поверхности Чонгук понимает Пак Чонина. Шестьдесят лет — это так мало. Но двадцать — это в три раза меньше «малого». Так что делать?       Мысли в голове путались, обгоняли друг друга, толкались и, падая, затаптывались самими собою. Хотелось собрать вещи, оформить академический отпуск и уехать в Пусан. Но это решило бы ровным счётом ничего. Хотелось обнять Хосока, прижать к себе и пообещать быть ему хорошим спутником жизни. И это было бы самым большим враньём на свете. Хотелось попросить освободить Пак Чонина, убийцу собственного соулмейта. Потому что он и так уже пребывал в аду. И не важно — на свободе или за решёткой.       Выйдя из ванной комнаты, Чонгук заметил, что в спальне Донхёка горит свет, и быстро, всё так же голышом, добежал до своей комнаты.       Циферблат на телефоне показал половину пятого утра. Парень, по-прежнему мокрый после душа, простонал и повалился на кровать. Матрас без простыни быстро впитал влагу с тела и волос, на что Чонгуку было плевать. Лёжа на спине, он держал телефон над головой и смотрел с прищуром в яркий экран, на мессенджер от Фейсбука, которым пользовался очень редко, но где часто появлялся Хосок. Благодаря этому приложению Чонгук всегда знал, когда его соулмейт лёг спать, когда проснулся и спал ли вообще. Виртуальное сталкерство человека, которого так отчаянно избегаешь в реальности, вызывало жалость и отвращение к самому себе, однако Гук ничего не мог с этим поделать. В Твиттере старшего парня имелось больше двух тысяч записей, первая датировалась ещё маем две тысячи тринадцатого года. В его Инстаграме — пятьсот сорок восемь фотографий, первая была выставлена в феврале две тысячи пятнадцатого. А первый пост в Фейсбуке — реблог видео с котятами, — за апрель две тысячи десятого года. Да, Чонгук сильно ограничивал общение с реальным Хосоком. И притом не ограничивал себя от Хосока в принципе. И это ненормально.       Ненормально и то, что Чонгук изучил почти досконально ночные привычки своего соулмейта, базируясь на одной только популярной социальной сети. Обычно Хосок ложится спать до часа ночи и встаёт в семь или восемь утра; если он был замечен в активности после половины второго, значит, уже не уснёт. Поэтому, увидев, что парень был онлайн всего пятнадцать минут назад, Чонгук не смог сдержать раздражённого вздоха. Ему всегда говорили, что он спит слишком мало, и это его раздражало. Теперь нашёлся человек, который бодрствует побольше его, и это вызывает обеспокоенность. Никогда в своей жизни Чону ещё не приходилось переживать за других, и новое открытие (открытия, ибо с появлением соулмейта их случилось слишком много) в сфере чувств, ощущений и эмоций изрядно выматывало.       Чонгук прикусил нижнюю губу и, немного подумав, написал: «Сонбэ, я зайду к тебе?». Почти сразу кружок возле аватара Хосока загорелся зелёным, и так же мгновенно пришёл ответ: «ты почему не спишь». Чон Чонгук А ты почему не спишь? Чон Хосок я первый спросил дети в это время должны спать почему ты не спишь, Чонгуки??? эротишный сон приснился? ;) Чон Чонгук … Ладно, не суть. Пока. Чон Хосок подожди! да, конечно, заходи ко мне я не сплю то есть естественно я не сплю говорю же с тобой я жду тебя

***

      — Ещё раз напомни мне, — заворчал Хосок, вытирая волосы младшего парня полотенцем, — ты совсем дурак или просто притворяешься?       Чонгук откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. Как только дверь открылась, его встретила широкая белозубая улыбка и выражение чистейшей радости на лице, которое почти сразу превратилось в искривленную гримасу. Хосок втащил его бесцеремонно в квартиру, усадил, укутал в одеяло и закудахтал вслух, как злая курица-наседка. И младшему это нравилось. Он слишком долго избегал своего соулмейта и когда, наконец, позволил себе принять его заботу, не мог перестать улыбаться.       — Я спросил тебя, — голос Хосока стал громче, но глубже, почти напомнив собой рычание, и это шатену понравилось тоже. Пока ему не врезали тем самым намокшим полотенцем, стёршим глупую улыбку с покрасневшего лица.       — Ещё зима на дворе, а ты, придурок, решил прогуляться ночью с мокрыми волосами?       — До тебя пять минут пешком, — проворчал Чонгук, стянул с головы полотенце и, глядя на танцора сверху вниз, заехал влажной тканью по чужому подбородку. За что сразу же получил ладонью по лицу.       У Чонгука часто бывало игривое настроение, но со своим соулмейтом — впервые. После сна он чувствовал себя странно: сначала напугано, потом — расстроенно и разозлённо, теперь — возвышенно. Он так долго сопротивлялся неминуемому, так долго сдерживался и жил в отрицании, будто всё это время отказывался от еды. А потом — пуф-ф-ф! — весь самоконтроль упал в тартарары. И какая, к чёрту, разница? Кого волнует, если он пожалеет об этом завтра? Где гарантия, что сожаление вообще наступит? С Хосоком хорошо. Хорошо даже тогда, когда разум окутан сомнениями. А насколько лучше станет, если просто принять? Чонгук хочет принять. Он очень, очень, очень хочет.       — Серьёзно, Чонгук, что на тебя нашло? — сухо спросил Хосок, обхватив пальцами запястья младшего парня.       Не найдя в этом особой преграды, Чонгук потянулся руками ещё ниже, за спинку дивана, и ущипнул танцора за плоский живот. Тот вскрикнул «Эй!» и, сильнее сжав широкие кисти, наклонился к широко улыбающемуся лицу.       — Так, я понял. А ну дыхни.       — Зачем? — негромко спросил молодой человек, сразу утратив весь свой боевой пыл. Хосок был слишком близко, на расстоянии каких-то десяти сантиметров, и это смущало сильнее, чем должно было двадцатилетнего взрослого амбала.       — Хочу убедиться, что ты не пил. Алкоголь всё-ё-ё объяснил бы.       — Я не пил, — Чонгук нервно облизнул пересохшие губы и повторил это действие, когда заметил, как взгляд Хосока опустился (поднялся) на его рот.       «Что же ты творишь, Чон Чонгук? Что же ты, блять, творишь?»       — А вот насчёт травы или колёс не уверен…       — О, ну это едва ли, — Хосок звонко чмокнул парня в щеку и, отпустив, пошёл к кухонной стойке. — У тебя кишка тонка для чего-то посерьёзнее спиртного. Хотя я бы не назвал траву или колёса таким уж серьёзным делом. Тем не менее, настоятельно не рекомендую. Мне нравится мой мальчик хорошим!       — С чего ты решил, что у меня кишка тонка? — обижено спросил, проигнорировав часть про хорошего мальчика.       — У меня есть свой источник.       — Тэ-кхе-мины?       — А то!       Квартира-студия Хосока была небольшой, но хорошо обжитой и уютной, с качественной мебелью и хорошим ремонтом. Чонгук знает, что старший парень переехал в неё всего четыре года назад, когда решил вновь ступить на стезю студенчества. Когда тебе уже много-много лет, за спиной имеются некоторые нажитки, и легко можно позволить себе снять или даже купить жильё недалеко от кампуса. Многие, тем не менее, как, например, Тэхён с Чимином и Донхёк, всё равно заселяются в общежитие, каждый по своим причинам. Из прагматичной и рациональной точки зрения, нет смысла тратиться как материально, так и по времени на что-то, что совсем скоро станет ненужным. Но из других, более эфемерных соображений, общага — это всегда эпицентр самых весёлых событий.       Ещё Чонгук знает, что у Хосока нет постоянного дома, в который он всегда может вернуться. Его родители приходились соулмейтами друг другу, и после смерти отца, который почил вскоре после кончины матери, Хосок и его сестра продали место, которое более пятидесяти лет считали своим домом. С тех пор он не задерживался где-либо дольше, чем на семь лет. И Чонгуку интересно, как сильно эта привычка его соулмейта поменяется теперь, когда они зависимы и зависят друг от друга.       Шатен встал с дивана, чтобы подойти к Хосоку и посмотреть, что тот делает, но сразу плюхнулся обратно, когда старший повернулся и приблизился, в одной руке держа тарелку с сэндвичами, в другой — чашку чёрного чая. Он поставил всё на журнальный столик перед Чонгуком и сел рядом, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло тел друг друга, но не переходя черту, которая позволила бы им касаться друг друга. Впервые за всё время со дня их знакомства Чонгук понял, насколько его соулмейт терпеливый. Вопреки популярному мнению, подобная черта не является признаком долголетия. Сколько бы лет не прошло, какой опыт не пережил бы человек, в молодом теле так или иначе хранится и молодой дух. Его матери, о, его матери практически столько же, сколько и Хосоку, но она по-прежнему не умеет затаиваться и ждать без искусанных до крови ногтей.       — Пей, — Хосок снова взял в руки термостойкую чашку и аккуратно вложил её в вылезшие из-под одеяла ладони шатена. — Если ты заболеешь, то я тебя сожру с потрохами.       — Я не против, — тихо сказал, не подумав, Чонгук и прыснул в кружку с чаем, когда увидел, как вытянулось в удивлении лицо танцора.       — Ты не против чего?       — Не против, чтобы ты меня съел.       — Мы сейчас говорим о каннибализме или о сексе?       — Сонбэ! — прокричал Чонгук, в этот раз смутившись сам, и поспешно, чтобы как-то себя занять, сделал большой глоток обжигающе крепкого напитка.       — То-то, Гуки. Не затевай со мной игру, в которой всё равно проиграешь, — красноволосый улыбнулся самими уголками губ, так, что на его щеках появились милые ямочки, и Чонгуку захотелось ткнуться в одну из них носом. — А если серьёзно, что с тобой сегодня? Ты уж прости мне великодушно моё искреннее любопытство! Но ты почти три месяца бегал от меня, как от чумы. А сегодня заявился ни свет ни заря с мокрыми после душа волосами, да ещё и флиртовать удумал! Не шути так с мужчиной, Чонгуки! Ой не шути!       — Иначе что, мужчина? — спросил парень, скрывая усмешку за бортиком чашки. — Я габаритами побольше буду. Спорим, легко скручу тебя в спарринге?       Когда бровь Хосока скептически поползла вверх, скрывшись за линией красной отросшей чёлки, а губы его вновь расплылись в широкой («злоебучей», — исправил мысленно младший) улыбке, Чонгук понял, что ступил на минное поле. И хуже (или лучше) всего было то, что ему оказалось плевать. Он хотел сыграть в сапера. И хотел одержать победу. Намеревался выбраться из этого дерьма живым и здоровым.       — Ты же знаешь, что грубая сила — это не всё, что нужно для победы? Здесь важна ещё ловкость, внимательность, скорость реакции, острота ума…       — Стандартный скучный набор шиноби, — перебил младший Чон с важным видом.       — Хитрость. Осведомлённость о слабых сторонах врага, — голос Хосока, до этого громкий, срывающийся на звонкие ноты, опустился до негромкого глубокого баритона.       Улыбаясь, он пробежался пальцами по тонкому слою покрывала на чужом бедре. Хосок умел флиртовать. Он делал это слишком естественно и слишком часто для удобства стеснительного, стыдящегося своей неопытности Чон Чонгука. Раньше это всегда вызывало смущение и сопутствующее ему раздражение. Да, как и терпение, и терпимость, Хосок от природы был одарён недюжинным обаянием, переходящим в откровенную сексуальность. Скорее всего, таким кокетливым сукиным сыном он был и в двадцать, и в шестьдесят, и в сто лет. Чонгуку же придётся этому учиться с нуля. И он не был уверен, что у него хватит того жалкого остатка молодости, чтобы догнать своего соулмейта. Но теперь, сегодня, этой ночью, когда ничто не могло больше оказаться хуже пережитого во сне, Чонгуку было плевать. Он не знал, как реагировать на флирт Хосока, не умел заигрывать в ответ, но собирался не пресекать больше на корню то лучшее, что ему хотели дать.       Смочив языком пересохшие даже после нескольких глотков горячего чая губы, парень наклонился вперёд, поставил чашку на журнальный столик и откинул в сторону покрывало. Танцор отдёрнул руку, испугавшись, что перешагнул черту, и Чонгук словил его за запястье. Оно было тонким, костлявым, легко охватывалось даже мизинцем и большим пальцем, и парню было интересно, всегда ли Хосок был таким худым. Как он выглядел до того, как профессионально занялся танцами? Кем он был восемь лет назад? А пятнадцать? Тридцать? Сколько получил дипломов о высшем образовании? Скольких домашних любимцев похоронил? Многих ли людей любил?       — Нет, серьёзно, ты меня пугаешь. С тобой что-то не так.       Чонгук и сам себя пугает. И Хосок его пугает тоже. И их связь. И всё вообще. Он помнит день, когда они встретились в первый раз. И во второй раз, и в третий. Тогда Чонгук не видел в своём соулмейте ничего особенного, что привлекло бы внимание при иных обстоятельствах. Теперь же парню было тяжело отвести взгляд от чужого лица. Он хотел водить по смуглой коже кончиками пальцев. Хотел обнимать его щёки ладонями. Целовать в кончик аккуратного носа. Кусать до крови чуть обветренные улыбчивые губы с приопущенными сейчас уголками.       Юноша резко подался вперёд и мазнул губами по подбородку дёрнувшегося в сторону от неожиданности Хосока. Тот громко вдохнул, напрягшись, как натянутая донельзя струна, и Чонгук воспользовался этим моментом, чтобы повторить попытку. Этот поцелуй был мягким, влажным, простым и неуверенным. Всего лишь касанием губ.       Глаза парней были широко раскрыты, и каждый смотрел друг на друга не отрываясь, старший — в шоке, младший — в немом вопросе. Это было смешно, могло бы быть смешным то, как они выглядят со стороны, если бы хоть кому-то было какое-то дело. Но никого, кроме них, в квартире не находилось, никто не мог посмотреть на них, осудить или высмеять. Никто не мог смутить советами или убить настрой своим присутствием. Чонгук хотел большего. За взглядом на Хосока — прикоснуться к его руке. За прикосновением к руке — вдохнуть его запах. За вдыханием запаха — куда большее… Он не знал наверняка, как получить такое. Просто надеялся, что сделал всё правильно, когда прикрыл глаза и, чуть наклонив голову в сторону, провёл кончиком языка по нижней губе соулмейта. Тот выдохнул дрожаще и, приоткрыв рот, запустил пальцы свободной руки в тёмно-русые крашеные волосы на чужом затылке.       Они целовались долго, медленно, чувственно, почти без языка, а больше губами и дыханием друг друга, с лёгкими покусываниями и глубокими вздохами. Чонгук часто представлял их первый поцелуй, и никогда он не был таким — мягким, пробующим, неспешным. В своих фантазиях он всегда злился, на себя, на своего соулмейта, на весь мир; он держал Хосока крепко, сжимая в кулаке его волосы, целуя агрессивно, до боли в челюсти, до крови от искусанных губ и прокушенного языка, до слюны, стекающей с подбородков, и до заглушенных гортанных стонов.       Где-то в закоулках своего сознания он всё ещё злился. Всё ещё хотел обращаться с Хосоком так, как диктовала обида. Всё ещё желал причинить ему боль, тем самым больно сделав самому себе. Но пальцы парня в его волосах были ласковыми, мягко перебирали короткие пряди, нежно массировали кожу головы, и младшего парня бросало то в жар, то в холод от переполняющих эмоций и ощущений.       В какой-то момент Хосок перебрался на его колени, и тогда поцелуи стали менее выверенными и размеренными, более пылкими и почти похожими на то, что Чонгук себе представлял. Его ладони начали блуждать по чужому телу; они прошлись, ощупывая, по тонким рукам с твёрдыми мышцами, по широким плечам и между лопаток, по линии позвоночника и ниже, к бёдрам, крепко сжимающим его собственные ноги. Хосок вжимался в него грудью и буквально выцеловывал последние запасы воздуха из лёгких, тёрся о его ноги промежностью и высасывал из младшего остатки чистого сознания, оставляя после себя хаос из чувств и не выплеснутых желаний.       — Чонгуки, — прошептал хрипло Хосок и откинул голову назад, подставляя сначала подбородок, потом шею под мокрые искусанные губы. Он пах собой, почти без примесей геля для душа и одеколона, и теперь немного своим соулмейтом, и этот запах казался Чонгуку лучшим из того, что ему приходилось когда-либо обонять.       — Чонгуки, — повторил красноволосый, сжав пальцами плечи младшего. — Чонгуки, нам надо остановиться.       В его свободных спортивных штанах теперь было тесно, и между их телами тоже было очень, очень, очень мало места, поэтому Чонгук не мог понять, о каком «остановиться» идёт речь. Всё так же целуя шею соулмейта открытым ртом, покусывая кожу и зализывая укусы, парень забрался рукой под резинку домашних шорт и провёл пальцами между ягодицами. Там было жарко. Жарко и немного влажно от пота, и Чонгук так хотел дойти до самого конца.       — Блять-что-ты-творишь, — на одном дыхании выговорил танцор и, в противовес своим словам, прижался пахом к налившемуся кровью члену Чонгука. — Гуки, убери руку.       «Гуки» не убрал руку. Он не хотел останавливаться, не мог и не верил, что это надо.       — Почему? — прошептал шатен, чуть разведя пальцами ягодицы и надавив средним между ними, проникая самим кончиком внутрь.       Красноволосый грязно выругался, словил парня за руку и, вытащив её из своих шорт, чуть отстранился, чтобы заглянуть в его лицо.       — Я тебя люблю…       Эти слова были сказаны казуально, без волнения, как само собой разумеющееся, но сердце Чонгука всё равно пропустило удар, и он с трудом сдержался, чтобы не поцеловать своего соулмейта снова.       — …но три месяца ты был тем ещё мудаком. Да чёрт, ещё позавчера ты меня толкнул в стену, когда я попытался тебя обнять. Такая неожиданная смена характера приятна, конечно, но дико подозрительна.       — Я… — Чонгук тяжело сглотнул застрявший ком в горле. Подобный поворот на сто восемьдесят градусов и для него самого был неожиданным, неподдающимся адекватным объяснениям и рациональной логике. Он мог попытаться рассказать, в чём дело, но не сейчас. Сейчас его разум был затуманенным, не функционирующим под разговоры. — Я… просто что-то понял.       — Что?       «Господи, я не знаю, я не знаю. Я просто хочу тебя снова поцеловать. Заткнуть. Поцеловать».       — Что ты мне нужен. Пожалуйста, — Чонгук знал, что потом его гордость пожалеет об этом. Знал, что на утро сгорит со стыда. Но готов был смотреть на Хосока своим самым жалостливым взглядом, чтобы получить желаемое. И умолять. — Пожалуйста, хён.       Слабая улыбка, до этого игравшая на губах красноволосого парня, быстро сползла с его лица, заменившись выражением попурри из шока и ужаса. Чонгук вцепился рукой в его футболку, боясь, что тот откажет, убежит, закроется, выставит его за дверь. Но Хосок не собирался делать ничего из этого. Он прошептал, почти зло выплюнул «к чёрту», снял через голову футболку, к которой мёртвой хваткой прицепился младший, и, взяв его за руку, потянул за собой в спальню.       От грубого толчка в грудь Чонгук повалился на кровать и на секунду забыл, как дышать, и пока он приходил в себя, с него уже стаскивали толстовку и штаны вместе с нижним бельём. В квартире было тепло, даже пол с подогревом, а в самой спальне — темно, но парень ощутил на себе внимательный изучающий взгляд танцора, который оставил после себя мурашки на разгорячённой коже. Он хотел включить свет, чтобы видеть Хосока, но не хотел, чтобы тот видел его. Чонгук чувствовал себя раскрытой книгой, доступной и простой, исписанной вдоль и поперек голой, ничем не завуалированной правдой. В таком виде, в своём самом открытом и уязвимом состоянии, Хосок мог узнать то, что ему знать было совсем не обязательно. Например: Чонгук хотел убить его? Нет. Нет-нет. Он не желал, а просто размышлял, задавался вопросом: «А что, если бы?».       А что, если бы тебя не стало? А что, если бы я обрёл бесконечность? А что, если бы я действительно её заполучил?       Когда губы Хосока вновь коснулись его собственных, младший в который раз убедился, что не смог бы ничего сделать, даже если бы хотел. Никогда и ни с кем он не был раньше так близок, но догадывался, может, даже знал, что никто другой и не занял бы собою все мысли так, как делал это его соулмейт.       — Ты действительно этого хочешь? — спросил между поцелуями Хосок, и младший глупо и быстро закивал с приоткрытым от тяжёлого дыхания ртом.       Танцор слез с него, стянул с себя шорты и, кинув их на пол, начал рыться в прикроватной тумбе. Чонгук открыл глаза и приподнялся на локтях, наблюдая. Когда старший достал небольшую банку и презерватив, юноша в который раз смочил языком пересохшие из-за нервов и приятного волнения губы.       — Это обязательно?       — Что? — Хосок застыл на месте и удивлённо вскинул брови. — Нам, конечно, повезло, что я вечером подготовился к печальному сеансу самоудовлетворения под очередную мелодраму с Ли Чонсоком…       «Сеансу самоудовлетворения?»       — …но это не значит, что твой член легко войдёт в меня на сухую, а я этому обрадуюсь.       Эта ночь не несла в себе никакой романтики или съезжания с тормозов до полной потери контроля. Она была совсем не тем, чего ожидал от их первого раза Чонгук. И его это устраивало. Хосок мог сколько угодно напоминать ему, каким мудаком является, мог сколько угодно прерываться в самые неподходящие моменты и пытаться испортить своими глупыми словами настрой. Чона это не волновало. Он был неопытным, да, но знал, что надо делать; он часто фантазировал о том, как бы это могло быть, но никогда не идеализировал. Поэтому его вполне устраивало то, что есть сейчас.       Шатен сел в кровати и, забрав у своего соулмейта запакованный презерватив, спросил:       — Ты чист?       Прежде чем ответить, Хосок тяжело сглотнул, и даже в потёмках младший увидел, как дёрнулся его кадык.       — Да. Да, я проверялся… четыре месяца назад. А потом мы… встретились. И я… Ты понял.       — Значит, нам это не понадобится, — не глядя, Чонгук кинул предмет спора за спину и подполз к соулмейту.       Он мягко надавил рукой на его плечо и, когда тот лёг, взял баночку, начав откручивать крышку.       — Я могу сделать это, хён? Я могу тебя… ну… растянуть?       — Ам… Да, — голос танцора звучал неуверенно, сам же выглядел взволновано, что было принято младшим за абсолютно согласие. — Да, — повторил в этот раз громче, чуть разведя согнутые в коленях ноги и положив тёплую руку на бедро парня. — Можешь начать с двух. Если хочешь.       Чонгук очень, очень хочет.       Наклонившись, он поцеловал соулмейта в щеку, потом в кончик носа, потом в губы, и с тихим выдохом Хосок приоткрыл рот, когда почувствовал поглаживания скользкими пальцами ободка его ануса. Он нервно напрягся — Чонгук почувствовал это в сжатии чужой ладони на своём бедре, — но быстро расслабился под мягкими, неспешными и изучающими прикосновениями и легко принял в себя два пальца. Они перестали целоваться и просто — носы на расстоянии нескольких сантиметров, — смотрели в глаза, вдыхали горячее дыхание друг друга и ловили каждую эмоцию, пробегающую на лицах.       — Добавь третий, — прошептал Хосок, обведя большим пальцем головку и размазав по ней предэякулят со смазкой. — И разведи их. Растяни, подготовь меня для себя хорошенько, Чонгуки.       Парень впился зубами в чужое плечо и зарычал, сделав так, как сказал старший. Жар Хосока вокруг пальцев, рука на его члене, неспешные и очень дразнящие поглаживания — Чонгук не знал, сколько ещё сможет продержаться.       — Сонбэ… Хосок… Хосок… — невнятно бормотал в его шею Чонгук, начав неосознанно толкаться в чужую ладонь. — Хосок-хён, можно?       — О боже… — красноволосый раздражённо простонал и несильно пихнул младшего кулаком в плечо. — Мелкий манипулятивный мудак. Можно, господи, можно, я… Блять, Чонгук!       Не дослушав до конца, парень вынул пальцы и, обхватив ими лодыжку Хосока, поднял его ногу, чтобы пристроиться между бёдер. У него имелось самообладание, он мог терпеть столько, сколько потребуется. Но не тогда, когда ему давали зелёный свет. Он понял, что Хосок имел в виду, когда упомянул, что вечером подготовился. Понял, потому что старший принял его почти легко, почти безболезненно для обоих, и в этот момент Чонгуку показалось, что он потерял рассудок — от жара и тесноты, окутавших его, от стона соулмейта, от того, как он прогнулся в спине, тем самым насев на член ещё глубже, как раскинул руки в стороны и запрокинул назад голову, отождествляя собой совершенство.       Чонгук задвигался. То, что началось медленно, скоро приобрело быстрый и резкий темп, и таковой была, есть и будет всегда, кажется, их динамика. Хосок был громким и податливым, он держался обеими руками за спинку кровати и извивался навстречу каждому толчку, сопровождаемому звуками влажных шлепков кожи о кожу. Он был прекрасен, и Чонгук не мог перестать смотреть на него, не мог заткнуться, закрыть свой рот, чтобы прекратить выдыхать чужое имя, без «сонбэ», без «хён», без чего-либо лишнего. В этот момент он не думал ни о чём и ни о ком, кроме человека под ним, не сожалел о потраченных впустую месяцах и не самообманывался упёрто тем, что сдался слишком быстро, что мог потерпеть ещё. Нет, не мог. Он больше не мог.       — Чонгук, Чонгук… Гук… — Хосок пытался что-то сказать, глядя на парня из-под приопущенных ресниц, слипшихся от выступивших слёз. — Чон-гуки… чёрт.       Отпустив бёдра, на которых вскоре выступят синяки от крепкого сжимания их пальцами, шатен наклонился вперёд, и Хосок сразу же обвил его шею руками, притягивая к себе ещё ближе. Проскользнул языком в приоткрытый рот и мазнул самым кончиком по нёбу, от чего в животе Чонгука с новой силой запорхали бабочки. Целовать друг друга было тяжело, как и делать что-либо ещё, что никак не связано с методичными движениями бёдер, теперь более медленными из-за объятий. Они просто прижимались открытыми ртами и глотали чужие стоны; Хосок сжимал его руками за плечи и волосы, ногами — за пояс, а Чонгук упирался ладонью в спинку кровати и сдавливал пальцами тонкую шею под челюстью. Они оба задыхались от переполняющих эмоций и разбушевавшихся гормонов, от тесной близости и скрепляющей связи, и один только Хосок — от сдавленной до помутнения рассудка гортани.       Он кончил, ни разу не тронутый, без предупреждения и резко, с протяжным, хриплым, заглушенным чужим ртом стоном. Сжался, запульсировал вокруг младшего парня и подвёл того к самому сильному оргазму в его жизни.       Хосок захрипел, жадно хватая воздух, и, нащупав запястье соулмейта, попытался высвободить свою глотку. Неосознанно, всё ещё находясь под действием оргазма и не понимая, что происходит, Чонгук вжался в парня и сжал на шее пальцы ещё сильнее. В последней, полусознательной попытке красноволосый стукнул младшего кулаком в плечо и, почувствовав, как хватка ослабилась, спихнул с себя. Он перевернулся на бок и кашлял, при этом тяжело и часто дыша и дрожа всем телом.       — Хосок, господи, ты в порядке? — осознание происходящего наконец выдернуло Чонгука из нирваны. Подобравшись вплотную к соулмейту, он прикоснулся к его плечу и заглянул в покрасневшее и мокрое от пота и слёз лицо. — Прости, прости, извини, хён, извини, успокойся, ладно? Вдох-выдох, вдох-выдох…       «Вдох-выдох. Вдох-выдох». — В голове раздался голос Чимина.       Скоро танцор пришел в себя, перестал задыхаться и, перевернувшись обратно на спину, закрыл глаза. Чонгук сидел рядом и смотрел с беспокойством на его лицо, абсолютно лишённое каких-либо эмоций. Он не мог поверить, что это сделал. Не мог поверить, что чуть не навредил (или всё-таки навредил) своему соулмейту, и не мог вспомнить, почему. Разум по-прежнему пребывал в тумане, и парень сомневался, что даже когда тот прояснится, его собственные действия станут ему понятны.       — Мне действительно очень, очень жа… — начал Чонгук, но звонко взвизгнул, когда почувствовал сильный щипок в живот.       — Это был лучший оргазм в моей жизни, — тихим, донельзя охрипшим голосом признался Хосок и, приоткрыв один глаз, посмотрел на шатена. — Кроме той части, где ты попытался меня убить.       — Я не…       — Ты уверен, что это был твой первый раз?       — Что?..       — Господи, моё горло болит… Поясница болит тоже… Ещё плечо, которое ты с таким остервенением покусал… Удивительно, но меньше всего дискомфорт я сейчас ощущаю в заду, — Хосок тихо вздохнул и осторожно провёл кончиками пальцев по шее под подбородком.       Чонгук смотрел на него и не мог поверить. Не мог, чёрт подери, поверить в существование этого человека. Потрясающего, прекрасного, дурного, громкого, терпеливого, принимающего, единственного имеющего значение человека. В груди было так тепло, что аж жарко, и по голове нещадно бил водоворот чувств. Да, он не мог поверить.       — О боже, — прокряхтел танцор и резко попытался приподняться, увидев на лице младшего слёзы. — О боже, Чонгуки, — он рассмеялся и, таки сев успешно со второй попытки, обнял парня за голову. Тот обвил руками его талию, ткнулся носом в покрасневшую шею и начал тоже хохотать сквозь слёзы. Невероятно.