имя — легион

      Канеки, распластанный по грязному полу, совсем не чувствует мёртвого зимнего холода. Его нутро, его испорченное, точно изъеденное паразитами нутро, горит адским пламенем нестерпимой боли, и это единственное, что он знает. Тот, другой, огонь должен был очищать, выжигать всё заражённое и гнилое, тянуть по венам чёрным-чёрным дымом к белой-белой коже и просачиваться сквозь неё наружу, на свободу. Тем, другим, огнём должен был стать безумный, выворачивающий наизнанку голод, что заменил бы агонию души агонией тела.       Кен смотрит в бесцветное небо, вдруг разверзшееся над ним кровожадной пастью хищного зверя, и понимает — теперь-то он на грани, в шаге от финиша, но отпустить всё и сдаться, как хотелось прежде, почему-то не может. Наверное, человеческая сущность Канеки по-прежнему хоть немного, но всё же сильнее монстра внутри него, потому что это так по-человечески — желать и одновременно бояться забвения, вместе с которым неизменно приходит отказ от всего. Отбросить своё ничтожное, разодранное неразрешимыми противоречиями «Я», стереть воспоминания о том малом, что было, и принять единственное правильное решение.       Разве есть что-то проще и естественнее в момент, когда все прочие варианты походят на нелепую сказку о счастье и всепрощении? Ни тому, ни другому не суждено случиться, и если есть в этом безумном мире что-то такое, что не принесёт страданий, то оно уготовано не Кену. Его маленькая трагедия, разрушившая несоразмерно большой ей пласт реальности, навсегда отучила Канеки ждать, надеяться и верить.       Но в небе, среди редких обледенелых звёзд, мелькает что-то яркое и почти тёплое. Стеклянный взгляд отражает глубокую бездну, а бездна — всё то, что поглотила и сделала исключительно своим. Зная о конечности, зная о хрупкости и незащищённости человеческого существования, не стоит бояться пустоты. Люди умирают. Людям не под силу бороться с самой природой всех вещей, изначально стремящихся к своему завершению. Но Канеки тяжёлой от слабости рукой ведёт в сторону, по бетону, присыпанному снегом, как будто пытаясь нащупать чью-то ещё руку.       Хиде.       Хи-де.              Звуки мерзко клокочут в горле, превращаясь в свистящий шёпот. Кажется, рот наполняется горячей, солёной кровью. Его собственной кровью.       Канеки помнит всё так, словно это случилось считанные секунды назад, и тепло от рук ещё осталось на обессилевшем теле. Маленький призрак в красных цветах чётко отпечатался на обратной стороне век. Каждый раз был как самый первый и как самый последний. Хиде выключал свет и задёргивал шторы. Кен прятал лицо в сгибе своего локтя. Ему не нужно было смотреть, чтобы знать, как Хиде осторожно и медленно склоняется к нему. Зрение только мешало. Оно притупляло все прочие чувства, не давало войти в свою полную силу осязанию.       Мир распадался на ощущения разных модальностей. Он вдруг становился сухой шероховатостью чистых простыней, влажным теплом медленных и долгих поцелуев, жарким и почти мучительным томлением внизу живота. Всё это могло быть прежде, всё это могло быть с кем-то ещё, но только здесь и сейчас, только с Хиде, оно обретало свою окончательную, свою совершенную форму. Это значило — подлинно существовать, чувствуя, помимо собственной завершённости, вес чужого существования, такого же прекрасного в своём уникальном и непостижимом сознанием опыте.       В этих случаях целое не равнялось простой сумме элементов.       Канеки, сколько себя помнит, всегда боялся жить. Останавливался там, где нужно было идти вперёд, и не брался за то, в чём хоть сколько-нибудь сомневался. А Хиде — Хиде постоянно находился в движении. Он менялся, менял свои привычки, менял своё окружение, и отказывался от одних вещей, чтобы устремиться к другим. Но он ни разу не отказался от Канеки, не отказался от того, чтобы быть его голосом, его посредником между вселенной абстракций и вселенной реальных вещей. Абстракции давались Кену превосходно. С реальными вещами он был чудовищно неловок в обращении. Пластиковая повседневность ускользала от его понимания. Она отупляюще монотонно твердила о том, что пора повзрослеть, пора перестать прятаться за зыбким туманом фантазии, пора научиться жить самостоятельно в городе из стекла и металла.       Кен осознавал свою неприспособленность к навязанным ему условиям нормальной жизни. Может быть, поэтому он потерял её так неожиданно и так нелепо.       Но Хиде мог бы и ад сделать для него родным домом.       Пальцы впиваются в мокрое, соскальзывают, снова впиваются, теперь уже гораздо яростнее и крепче. В тусклом свете фонаря чей-то живот, разорванный нечеловеческой силой выглядящих вполне себе по-человечески рук, кажется всего-навсего тёмным провалом. В нём всё черное, как будто бы пустое, но стоит взглянуть немного под другим углом, и можно увидеть глянцевитый блеск горячих внутренностей, от острого запаха которых во рту становится слишком много слюны.       Канеки едва ли понимает, что делает. Его колотит, как в лихорадке — ломит кости, и бросает то в жар, то в холод. Вот его тень, и вот — маслянисто растекающаяся по асфальту лужа, и они сливаются в одно целое под подошвами его вымазанных грязью ботинок, когда он склоняется ещё ниже, чтобы впиться зубами в совсем не мягкую и совсем не нежную плоть. По подбородку стекает густая кровь, и кажется, что она засыхает на коже мгновенно. Кену хочется разодрать ногтями собственное лицо, чтобы избавиться от воображаемой полиэтиленовой плёнки, прилипшей к нему. В подобные мгновения нельзя думать ни о чём другом, иначе объект случайного внимания обязательно приобретает тот же вкус и тот же запах.       Сознательное самоотречение становится единственным инструментом, позволяющим не сойти с ума.       Посмотри, что ты наделал. Ты — монстр, и место тебе — в аду.       Кен убивает, чтобы жить, и живёт, чтобы убивать. Вдали от дома, вдали от Хиде, но так даже лучше, так даже правильнее, чтобы родные глаза никогда не увидели мира почти первобытной жестокости и животного насилия. Отчуждение — цена безопасности. Грубое, быстрое убийство — цена паразитического существования, необходимого лишь для того, чтобы Хиде оставался целым и невредимым.       Каяться поздно. Искать прощения — тем более. И всё же — всё же Канеки в глубине души желает, чтобы эти змеи, обвивающие его тело, при дневном свете оказались руками Хиде.