имя — легион

I live like a parasite I live off of your life I take what you don’t need My blood is what you bleed I satisfy your needs

      Голос у Короля глухой и низкий. Он медленно обволакивает, стелется по коже едва ощутимой дрожью, проникает внутрь и оседает под рёбрами плотным чёрным дымом. Слова цепочкой непонятной арабской вязи душат. Ничего больше не нужно. Никто не нужен.       — Не бойся меня, — говорит Канеки с царственным снисхождением. Лёгкая насмешка в глазах, в чуть приподнятых уголках губ. Аято — загипнотизированный кролик, добровольно идущий прямо в смертельные объятия удава. Ему не впервой, но каждый раз — волнительно и немного страшно. Странно, что только «немного». Потому что усыплённый разум кричал бы истошно, прося остановиться и бежать, бежать, бежать отсюда.       — А я и не боюсь, — Аято вскидывает подбородок гордо, и это так нелепо — сейчас он пал бы к ногам Кена, но Кену нужны верные подданные, а не бесхребетные рабы, так что излишняя покорность опаснее прямого неподчинения.       — Тогда иди ко мне.       Обшарпанная комната кем-то давно заброшенного и теперь наспех заново обжитого здания — то же самое, что и тронный зал. Не обстановка создаёт образ Кена. Он сам создаёт обстановку.       Был бы так же прекрасен и среди выломанных муками тел.       От Аято до Канеки, сидящего в старом, потрёпанном кресле, — всего несколько шагов. Эти же шаги — путь от несовершенства к абсолюту. Целая пропасть. Аято идёт осторожно, как будто боясь оступиться на скрипящих деревянных половицах. Петля добровольно принятой несвободы сотрёт шею. Ему не жаль себя. Ему жаль дельфина, что так никогда и не увидит моря.       Не для того боролся. Не затем спасался. И что в итоге?       В итоге — Канеки. Его Канеки. Его тёмный, жестокий Король, у которого свои законы, свои правила, своя правда, раком разъедающая внутренности. Терминальная стадия. Надежды нет.       — Так долго, Аято, так долго. Почему? — Кен прикрывает глаза устало, становясь на одно-единственное мгновение кем-то другим. Кем-то более слабым. Кем-то более человечным. Кем-то смертельно больным. Хочется спросить, кто он такой. Откуда пришёл. Как сумел одолеть Короля. Вырваться из его мрачных, междоусобной войной выжженных земель. Но всё исчезает, когда Канеки вновь устремляет нечитаемый взгляд на Аято. Извечный голод, неутолимый голод, во имя которого текут кровавые реки. Рукотворные. Пущенные из чужих вен. И всегда — напрасно. Королю не насытиться.       — Разве ты не любишь меня? Разве ты не умрёшь ради меня?       Аято осознаёт свою ошибку поздно. Канеки совсем не умеет ждать. Любое промедление расценивает как сомнение. Сомнение — как предательство.       Короля, наверное, слишком часто оставляли одного.       Иначе с чего бы ему так ненавидеть тишину?       И пустое пространство, заключённое между вопросом и ответом?       Аято думает об этом отстранённо, словно не по-настоящему всё. Мысли текут вяло, и кажется, что ему не принадлежат. Немое кино о бессмысленном насилии. Холодная рука на его горле. Крепко сжатые пальцы. Глухой удар затылком об стену. Хорошо, если тело не выдержит раньше, чем сознание. Хорошо, если не придётся от тысячи отнимать семь.       — Хочу слышать тебя, — шепчет Канеки, наваливаясь всей литой тяжестью своего тела. Чудовищная сила. Ни намёка на человеческую хрупкость. — Люблю твой голос. Говори со мной.       У Аято в глазах темнеет. В них гаснет кровавый восход за окном. И этого всё ещё недостаточно, чтобы прекратить.       — Прими меня наконец-то. Прими. Прими, — твердит Канеки, долгим выдохом обжигая чужие закушенные губы. — Ну же. Никогда не отворачивайся. Никогда. Никогда. Никогда.       …никогда не быть целым.       Король — жестокий ребёнок. Всеми покинутый. Бесконечно одинокий. Не желает править. Желает быть понятым. Все усилия для того, чтобы создать мир, в котором он наконец-то сумеет найти себе место. И не нужно говорить об общем благе.       Киришима ослабшими руками обнимает Кена за плечи. Отвратительно осознавать, что это и есть то, к чему отныне сведена его борьба за жизнь. К поцелуям, которыми Канеки вместе с хрипом вытягивает душу. К фальшивому состраданию. К терпению.        Вкус собственной крови почти не ощущается.       — Тебе надо остановиться, Канеки. Ты потеряешь себя, — слабым шёпотом — в губы, дрожью — по нервным окончаниям, искренностью — в сердце навылет. Это — его последнее оружие. Защититься ни свирепостью, ни звериной агрессией, но — изломанной нежностью.       И опять — мёртвое прошлое в мутных и поблекших глазах Кена. Слабость, которой не потерпят в Аогири. Слабость, которая спасает Аято.       Тот, кто ранит других, становится тем, кого ранят.       — Останови меня. Прошу. Я сам не выдержу.