имя — легион

      Если по-настоящему задуматься о том, кто такой Ута, то, проникая глубже и глубже в одуряюще сложную ретроспективу памяти, можно решить, будто его вовсе не существует.       Для начала нужно собирать по составляющим спокойно, взвешенно, не выдумывая и не привирая ради собственного успокоения, и выйдет следующее: глубокий чёрный — перед глазами, тихий шорох — у самого уха, тающий лёд — под пальцами. Вроде бы реально. Чертовски реально. Самое реальное из того, что когда-либо знал Йомо.       Но если соединить всё вместе — обман несовершенных девяти чувств.       Стоит потерять ощущение присутствия, и Ута становится отчуждённым и далёким, как воспоминание о давнем прошлом или идеал. Вместо него приходят, наскакивая друг на друга и по ошибке смешиваясь, разрозненные образы. Холодным белым туманом — свет под потолком, контрастными тёмными пятнами — маски на стенах, угольными прямыми — контуры предметов. В сумме это не меньше и не больше, чем обыкновенное наложение линий друг на друга, их множественные пересечения, как жёсткая штриховка, а по краям листа — нечаянно пролитая краска, которую будто бы пытались скорее замыть.       Уты нет.       Он никогда не рисует себя, точно не желая лишний раз подтвердить — да, был здесь.       А говорит, что просто не хочет.       Говорит:       — Лучше нарисую тебя.       Йомо привычно отмахивается, привычно бросает, что времени у него на такую чушь нет, а Ута только плечами жмёт и улыбается одними уголками губ чему-то своему. На что же ещё тратить время, если не на вещи, которые приносят удовольствие? Что ещё достойно в этом мире внимания?       Но Йомо-то этого не объяснишь. Йомо обязательный, ответственность зашкаливает, бьёт все разумные пределы, — за "Антейку", за незнакомцев, приходящих туда в поисках убежища, и за бедовых племянников. И нет ему дела до пролитых чернил, смятых листов бумаги и неудачных эскизов, которые остаётся только выбросить, потому что Ута сам видит — плохо, и потому что некому его переубедить.       — Пахнет кровью, — Йомо хмурится, сводит брови к переносице, делает ещё один глубокий вдох.       — И краской. Но ты замечаешь лишь кровь.       Ута думает, что он всё же не так бесполезен для гулей. Его маски помогают им не стать напуганными кроликами, за которыми несётся стая превосходно натасканных гончих. Его маски помогают им стать гулями такого-то ранга под таким-то выдуманным следователями именем. Иметь какую-то историю. Сохранить подобие личности даже там, где обезличивание — лучший вариант.       Ута, в сущности, всегда этого хотел для себя. И никогда не мог сделать. Сливался с фоном. Распадался. Исчезал.        У него, наверное, изначально нет лица. Оно стёрто. Ута носит сотни масок, чтобы не потеряться среди других, и уже сам не знает, какую маску можно снять и выбросить за ненадобностью, а какая наконец-то окажется настоящей кожей (скорее бы).       Безликий.       — Где ты? — спрашивает Йомо, зайдя в очередной раз в мастерскую и не увидев Уту среди множества стендов.       Ута не откликается. Стоит за углом, замирает, чтобы не зашуршать нечаянно стоящими рядом коробками, чёрт бы их всех побрал. Понимает, прятаться тут особо негде, и Йомо пока просто из вежливости не проходит вперёд без приглашения, к подсобкам, но вежливость, как и терпение, очень часто исчерпывается бессмысленными играми.       Ута давится смехом, прислонившись затылком и спиной к холодной стене. Вот же нелепица — прятки ради пряток. Какой бред.       Чёрная, неумолимо приближающаяся тень на полу — Йомо.       — Нашёл, — выдыхает Ута в чужие губы и мягко целует (совсем не так, как надо целовать Рена). — Это — твой приз.       — Что за идиотская привычка? — раздражённо фыркает Йомо, ведя рукой по голому плечу, с которого съехала дурацкая, слишком свободная майка. — Вроде не ребёнок уже в прятки играть.       — Что плохого в том, чтобы быть ребёнком?       — Дети жестоки.       — Тогда мы живём в мире, которым правят дети. Найди меня в нём, Рен. Разбей мои маски.