С тобой ничего не случится, я здесь.

— Простите меня, святой отец, с моей последней исповеди прошло больше недели. Бог, должно быть, осуждает меня слишком давно, чтобы это можно было исправить здесь, просто попросив прощения в исповедальне. — Я всегда выслушаю тебя Мэттью, как услышит и Он, если твои слова идут от сердца. — Я никогда прежде не говорил о ней. Никому, кроме Фогги. Потому что все было неправильным с самого начала, для нас не было шанса по-настоящему, но мне просто хотелось помочь ей, спасти. Она была такой же заблудшей душой, как и я, когда не знал, как жить дальше, только оставалась в этом состоянии годы, превратившись в жертву чужих убеждений, вложенных в голову с самого детства. Могла ли разве она жить иначе, если верила, что не хозяйка своей судьбе? — О ком ты говоришь? Мэтт Мердок медленно снимает очки, ведь здесь они ему все равно ни к чему: не перед кем прятаться, да и никому, по правде говоря, дела нет до слепого прихожанина. В обители божьей пусто, от пастора его отделяет резная перегородка. Это не настоящая исповедь, не мольбы об искуплении грехов. Покаяние, быть может? — Об Электре. Ее смерть — только моя вина. Я никогда не должен был… Не должен был самонадеянно думать, что смогу уберечь ее, защитить, в то время как все, что делала она — это прикрывала мою спину. Мне не следовало позволять ей искать Нобу. Но знаете, отец Лантом, — он и сам не может ответить, зачем рассказывает это все, почему молчал во время похорон, когда с ним были те, кто мог разделить тяжкую ношу, — пытаться сдержать Электру Начиос было равносильно подбрасыванию сухих веток в уже пылающий костер. Чем отчетливее она понимала, что ее пытаются спасти, тем отчаяннее рвалась голову на плаху сложить и проверить, отведет ли топор рука палача еще раз или больше так не повезет. Я любил убийцу и, не заметив того, сам уподобился ей. Ему кажется: ладони до сих пор пахнут искусственными, бездушными орхидеями, которые она всегда предпочитала алеющим и нежным розам. Ядовитым ароматом пропитаны пальцы, которые сцепляет в замок; шлейфом тянется с самого кладбища — и как остальные могут не замечать удушливый морок смерти, что преследует неотступно? Любил. Простить только не мог. За то, что она так глупо и безрассудно навстречу чужому клинку бросилась. За то, что умерла на руках, не дав шанса попрощаться. За то, что при жизни он совсем не говорил то, что следовало повторять изо дня в день. — Должно быть, мне стоит рассказать о ней с самого начала. О девочке, которая бежала от монстров, ваяющих из детей себе подобных. — Электра не прощала подобную сентиментальность, но мертвые осуждать не могут, голоса их становятся тише шепота ветра. — Ее воспитывал древний клан убийц, поклоняющийся своему богу. Они называют его Зверем…