С тобой ничего не случится, я здесь.

— Рука взрастила вас как собственных детей. Мы дали вам кров и пищу, обучали вас, лишь благодаря нам вы вернулись сюда, благодаря нам вы живы. — Гао уже давно перевалило за несколько сотен лет, но голос у нее уверенный, лишенный старческого скрипа и дребезжания, хоть и выглядит старуха немощной, сил в жилистом теле достаточно, чтобы оставаться бойцом. Сеть глубоких морщин-трещин в углах рта натягивается, когда она отрывисто на японском отчитывает нерадивых воспитанниц, принесших с собой мор и чуму; и нет в этом искреннего сожаления, дескать, эксперимент провалился, повторите попытку. Она с самого начала знала, сколь сложно будет сладить с той, кто оружием обратилась против них же. Попала не в те Руки. Все происходит в считанные секунды: старуха не успевает воззвать к Зверю, когда Электра метает сай — руку вскидывает резким движением, пальцы еще несколько мгновений воздух жадно хватают, когда рукоять из них выскальзывает. Из горла Гао вырывается булькающий хрип: сталь, не встречая сопротивления, проходит ткани. Это — сигнал. Это — боевой горн, исступленно взвывший. Ножи-бабочки прицельно направлены в открытые лица, царапают руки, которыми приходится шеи прикрывать; Начиос рвется назад за своим клинком, с силой вырывая из глотки, вычеркивая из списка трех целей тем самым одну. Притупленная боль отдается в затылок, в висках, на разрыв, будто пульсирует кровь, прогоняемая по телу быстро сокращающимся не в своем ритме сердцем. Электра просыпается, несколько минут лежит в полной тишине, прислушивается к происходящему, ждет чего-то — то ли свиста оружия в воздухе, то ли мягкие шаги, что смешно, ведь ниндзя как никто способны передвигаться, не издав при этом и шороха. Садится на постели, разминает затекшую шею и осторожно убирает с раны повязку. От резкого запаха трав дурно, гной с краев пальцами стирает, сипло стонет сквозь сжатые зубы. Завтра будет лучше. Завтра нарывать меньше станет. План, казавшийся совершенным в Нью-Йорке, трещит по швам, надрывно и протяжно воет, раскалывается ко всем чертям. Начиос думает о том, что она — все еще тот треклятый болванчик из армии сотен таких же: сражаться умеет в совершенстве, оружие — естественное продолжение тела. Перспектива самостоятельных действий ввергает ее в тупик, от отчаяния вгрызаться клыками в плоть хочется, крушить, кромсать, рвать — все то, что она освоила. Как существовать дальше — вопрос иной категории. Коллин, кажется, это понимает тоже. На пятый день она решается спросить «что дальше?», вместо ответа — тишина болезненная, неопределенности полная. Спустя неделю Винг уже не понимает, как позволила привязанности — пусть и чертовски сильной, крепче родственных уз — разрушить то, что было настоящим. Еще через несколько суток, похожих одни на другие, в которых бестолково чередуются сон и тренировки, медитация и подъемы на импровизированный ринг, хочет сбежать. В пансионате кроме них и ниндзя, что теперь поклоняются Электре — она может даже приказать им всем до единого принести себя в жертву где-нибудь в центре Токио, и слова против не скажут, лишь кивнут, иногда кажется, что вовсе говорить не умеют — никого, а словно бы призраки за каждым углом прячутся, в любой момент готовые ссохшиеся пальцы вокруг горла стиснуть ожерельем тугим. В голове Начиос кавардак и хаос, Дочь Дракона в этом не сомневается. Электра мечется — Черное Небо рано или поздно одержит верх окончательно, обрушится душным смрадом насилия непроглядного, перекроет доступ к кислороду, добьет без шансов на реванш, — все чаще ускользает от чужого присутствия и говорит меньше, словно скупая на слова стала. У нее глаза запавшие, блеск лихорадочный, горячечный в них, волосы, заплетенные в небрежную косу, переброшены через плечо, свежие порезы рубцеваться начинают, бледно-розовыми следами выделяясь на коже, а одежды сангиновым цветом обозначают в черном море ту, кто голос первой подает. Выглядит осунувшейся. Выглядит по-настоящему паршиво. Хари-онаго. Призрак женщины, бледная ее тень, у которой улыбка мертвая, холодная, а в глазах темных бездна, погибель сулящая. Ко дну не одна пойдет. — Долго ты еще будешь от меня прятаться? — Коллин не заискивает перед Электрой, спрашивает сразу в лоб: устала, измоталась и хочет скорее со всем покончить. Домой вернуться жаждет. Прежде пансионат оставался для нее сакральным уголком на задворках памяти: несмотря на все, через что пришлось пройти здесь, Рука действительно — Гао была права — задала им установки на дальнейшую жизнь. Но теперь, пройдясь по месту, некогда бывшим единственным прибежищем, только и слышит, что протяжные стоны ветра в каменной кладке шепчущих стен, да тихий плач — еще один мутный, подернутый неясным заревом, образ из детства. Начиос смотрит на Винг долго и в упор, удивленно, будто только заметила, что находится в просторном помещении не одна. Хмурится, ладонями в стол упирается, когда склоняется над бумагами, беспорядочно на первый взгляд разбросанными. Отвечает нехотя, обрывками вместо некогда складной речи: — Я не прячусь. — Коллин другая, более мягкая, спокойная, уравновешенная. Заземляет, успокаивает, а это Электре совсем не нужно, она ребенок войны до мозга костей, и проникается жаждой кровь проливать больше, чем любой другой естественной потребностью. В мире найти себя не способна де-факто. Дочь Дракона не впервые спрашивает у себя: не это ли то самое влияние древнего демона? Ведь и ее здорово расшатывает, из равновесия выбивает пребывание здесь. Надо убираться. — Это малая часть того, что я прочитала за последние дни, — Начиос подцепляет двумя пальцами один из свитков и небрежно толкает его в сторону Коллин. Она вся неживая, отстраненная, фальшивая, словно прячет старательно что-то, маскирует и пытается подшлифовать, не дать другим заметить: края не просто разошлись, они гниют, покрываются наростами из омертвевшей плоти. И простой повязкой уже не отделаться. В Электре надломилось что-то: до или после смерти, разницы больше нет никакой, важен итог. Он ужасает. Границы между человеком и монстром размываются; смерть ваяет чудовищ себе подобных. — Осталось еще несколько мест, где можно достать субстанцию. Она на исходе, — неожиданно мягко вздыхает и поднимает взгляд на Винг, — последняя ушла на меня. В Нью-Йорк вернуться нам будет легче всего. Рука должна существовать и дальше, мы не можем… — Ты себя слышишь? — сбивчиво перебивает Коллин, мотая головой. — Электра, ты ведь говорила, что хотела уничтожить их. За все то, что сделали с нами. С сотнями детей, похожих на нас. — Всерьез думаешь, будто тебе или даже мне по силам победить хтонического монстра? — надсадный смешок почти и не ядовитый даже, если бы не колкий взгляд. Начиос осторожно складывает испещренные иероглифами и рисунками бумаги, упорядочивая их, и будто бы искренне веселится. — Руку невозможно уничтожить. Это не по силам даже Железному Кулаку, все, что он может — замедлить, но не остановить движение. И пусть лучше править будем мы, чем появится еще один Бакуто или Александра. Картина, наконец, складывается. Винг отчаяние выплеснуть хочет: по груше кулаками молотить до полного бессилия, бежать, пока ноги от боли не сведет судорога, сделать что угодно, лишь бы перестать думать о том, какой слепой она была. Электра никогда не намеревалась положить конец власти древнего ордена, ее целью было созидание нового клана, где порядки установит она. Единолично. А головы несогласных незамедлительно окажутся на пиках. Ничего уже не думает, вязкую слюну сглатывает, хочет — в успокаивающем жесте — катану в руках стиснуть. Это дико, неправильно и противоречит всему, что Коллин исповедует как собственную истинную религию. Решения Электры прочерчивают между ними разделительную кровавую полосу, и нет ей, кажется, конца; за линию горизонта багровой змеей уползает. — Руке больше не нужно будет прятаться. Мы сможем бороться в открытую. — Винг не понимает, отрицательно головой качает из стороны в сторону, не улавливает неупорядоченные скачки мыслей, не поспевает за ними при всем усердии. Альтруизмом Начиос не отличалась, к героям себя никогда не причисляла. Да и методы для последних у нее слишком радикальные и жестокие. — Разве ты не хотела иметь возможность быть собой, без оглядки на чужие правила? — Я не думала, что ты зайдешь так далеко. Предлагаешь нам уподобиться тем, кого ненавидели. — бисером пот на лбу выступает: жарко здесь, душно. — И ты, — голос вибрирует от бурлящей внутри злости вкупе с паникой, неизвестно, чего в пропорции больше, — предлагаешь выбрать между тобой и Дэнни. Потому что Железный Кулак не остановится, пока Рука не будет побеждена. Баланса здесь нет, и Электра это прекрасно осознавала с самого начала. Хари-онаго. Демон в человеческом воплощении.