Ты узнаешь страшную тайну, встретив мой взгляд.
Имен как будто бы давно лишили, только в темноте общей комнаты глубокой ночью и могут их вспомнить, перебрать, на языке мягко слоги перекатывать, пальцем указывая на себя, напоминая — не из армии безликих, одинаковых солдат произошли; не отражением этого дивного нового мира на самом деле являются. Уставшие за день мышцы нестерпимо ноют, разбитые до мяса кулаки влажные от сукровицы и крови, что незаметно приходится их о колени вытирать, лишь бы наволочку не замарать, тупым напоминанием о каждом ударе остаются. — Это невозможно. То, что ты хочешь сделать. — Коллин шепчет едва слышно, потому что и здесь они себе не принадлежат; живут, чтобы служить Руке, чтобы найти Черное Небо, даже если потребуется умереть ради него. Переворачивается на другой бок, дышит размеренно, как спящая давно — не хочет разбудить остальных, забывшихся в тревожной дреме, но знает, что Электра ее слышит. — Мы никогда не сможем убежать отсюда. — Еще как сможем, — упрямо, со свистом на выдохе спорит Начиос, сама лежит, не двигаясь, под тонкой простыней. Ей эта иллюзия свободы выбора, пожалуй, нужнее; ей в стенах пансионата душно и невыносимо, Винг замечает отчаянную решимость во взгляде до того, как это станет угрозой для наставников, сигналом — их работа дала сбой и пошла по неправильной схеме. Электра — неукротимая стихия, умереть готова, лишь бы вырваться из заточения, где оказалась не по своей воле. — Ты хочешь рискнуть своей жизнью. — Да, хочу. — ворочается, ерзает на неудобной постели и замолкает. Окончательно. Дает понять: диалог, короткий и несостоятельный, безрезультатный — какой в нем прок, если Начиос все еще полна готовности нанести первую атаку — окончен. С невыразимой тоской Коллин откровение самой себе мысленно констатирует: последует по пятам, превратится в тень, станет настоящим безмолвным сопровождающим, но не даст своей сестре, с которой не кровные узы связывают, а куда более прочные, горло лезвием ритуального меча оглаживать в одиночку.
Сны беспокойные, обрывистые; забвения желанного не обретает, как и тишина чужда совсем стала. В них — порожденных подсознанием — мертвецы полноправные гости: пожелтевшими гнилыми зубами, крошащимися уже, в спину скалятся, пальцы, туго обтянутые серой кожей, с волдырями, заполненными мутной жидкостью, к ней тянут; за волосы хватают, обдают запахом разлагающейся плоти прямо в лицо. Приторно, едко; пустой желудок сводит спазм. Узнает среди изуродованных искаженных лиц вехи прошлые: Стика, Александру, Мэттью… Мэтт в свои ледяные колючие объятия заключает, а хватка у него стальная, ребра — что тонкий лед, на который наступили после первой изморози — трещинами идут, отломки в легкие впиваются. Душит. Боли нет — рецепторов там тоже нет, но ни вдох, ни выдох сделать уже не получается. Электра даже захрипеть не может; только ноги и руки у нее резко слабеют, равновесие удержать не способна, а он — мертвый, с провалами на месте глаз — за грудину коротким кинжалом легко проникает, проворачивает его, заставляя кровью захлебываться. Дергается судорожно, ремни застегнутые на месте удерживают. Секунды тратит на то, чтобы осмотреться и понять, где находится; еще пять уходят на осознание, кто прячется в соседнем кресле, подобрав ноги под себя, от действительности. — Кошмар? — Коллин лучше бы и не знать, какие образы преследуют. У Винг, в отличие от нее, в голове полный порядок должен быть; такой же, как в додзё. Начиос тянется за стаканом, а руки у нее мелко-мелко дрожат. — Просто… отвыкла от долгих перелетов. Странно все. Всю свою жизнь она сражалась на войне, затеянной другими; пешка, одна из. А теперь сама намеревается мир перевернуть, пока не получит от него желаемое, кровью тропу свою залить жаждет, сполна утолить жажду неистовствующего внутреннего чудовища. Залпом выпивает воду и морщится — ледяная. Уродливые демоны, из самой темной части сознания, головы свои поднимают, челюстями клацают. Чертовы монстры готовы к новой войне. Черное Небо — тоже. А Электре Начиос трупом бы оставаться положено. Разве зря ей могилу раскапывали? Первое время после смерти и воскрешения она бесновалась, ярилась и отчаянно жаждала только одного — чтобы праведная рука указывала верное направление, а она, совершенное оружие, становилась разящим мечом, с одного удара способным голову снести. Размозжить хрупкие кости черепа до окровавленной крошки, перерубить мышцы, пересечь артерии жизни. Теперь — когда хаос должен был успокоиться, подчиниться единовластной хозяйке — и не знает, во что верить, если убеждения о предназначении оказались не пророческими, а лживой манипуляцией. И это сводит с ума. Электра — Нерон в своей судьбе. Откровенно и исчерпывающе: не стоило вписывать ничье имя кроме собственного размашистым почерком в короткий перечень действующих лиц. У Коллин давно жизнь отсепарирована от того, что с кланом связывало, выверенная, отлаженная — исключительно та, что она заслуживает. Одна смерть перечеркнула долгоиграющие планы, включающие в себя спокойствие. А Начиос наглости хватило просить не об услуге, а о настоящем долге, за который потом и расплатиться не сможет, сыграв на чувстве вины. Дочь Дракона и под пытками не сознается: она бы ни за что не стала частью всего этого, если бы не была столь ошарашена увидеть женщину, с которой проститься по-настоящему не успела. Зато теперь у них есть шанс произнести все то, что в голове крутится, с языка сорваться готово было еще в Нью-Йорке. Но вместо — вязкое молчание по пути к старому зданию пансионата. В дороге, столь старательно вычеркнутой из памяти ошибкой, багом — у Электры даже искренне, она все еще не до конца различает, где ее истинные воспоминания, а где поддельные, Александрой вложенные — образы из детства возникают. Жемчужно-серой дымкой тумана встают перед глазами, мешая жадно в исполинские горные хребты всматриваться. Любить и привязываться Начиос умеет откровенно паршиво, все ее чувства изувечены даже больше, чем тело, шрамы на котором подлатали; с неподдельной благодарностью дела обстоят немногим лучше. Плеча Коллин касается осторожно, неуверенно, когда пытается слова найти: — Я рада, что ты здесь. Со мной. И это звучит жалко, кислая попытка сказать спасибо, когда они с упрямством азартных игроков в русскую рулетку играть готовы с полностью заряженным барабаном у револьвера. Точнее, Электра готова. Сопутствующие жертвы — необходимый урон. Винг в ответ улыбку давит, осипшим голосом вторит: — Кто бы позволил тебе устроить революцию самостоятельно. Просторный сад знаком лучше, чем закоулки Адской Кухни с ее густым дымом от дешевых сигарет и режущим глаза неоновым светом. Воздух чистый, с едва уловимым сладким ароматом — деревья зацвели. Начиос хочется выплюнуть приторный шлейф, что в легкие забиться пытается, а еще каждый шаг ей дается ценой невероятной концентрации. Коллин идет рядом, плечом к плечу, так легко и уверенно, словно это ее безумная затея на самом деле была, словно акт неповиновения целиком и полностью ее разуму принадлежит. Трое из оставшихся в живых лидеров, конечно, уже здесь. Свою организацию защищать ценой сотен, тысяч душ готовы. Но сейчас даймё интересно, сейчас глухого приказа к атаке для бесшумных послушников не было — орда в черном просто следит за незваными гостями.И они ошибаются.
Электра клянется: лишь разрушив империю до основания можно изменить порядки. Рычит от боли, зубы стискивает — зацепили, косая царапина на правом боку, глубокая, но недостаточно, чтобы агония стала невыносимой. Окровавленные саи не убирает, алые следы резни со стали скрыть не пытается. Винг — даймё в Японии отныне, первая опускает голову перед шоуганом — дышит на удивление ровно. Катаной на груди Бакуто высекает вечный, уже не зарубцующийся, шрам, с которым бывший наставник сгорит в качестве последнего напоминания. Клеймо вместо прощания. Три мертвеца в белых одеждах будут вычеркнуты из истории Руки, словно их и не существовало вовсе. Так поступают, когда начинается новая эра. Черное Небо — не человек. В Электре Начиос все меньше того, что делало ее живой. Это не происходит в считанные секунды, очевидным просто становится с запозданием. Приказывает бесстрастно, на Коллин даже и не смотрит: — Сожгите трупы. — от ее пальцев к горлу каждого ниндзя нить тянется, в любой момент готовая превратиться в петлю. У Дочери Дракона глаза слезятся не от едкого дыма и запаха горящей плоти, когда ее подруга уходит, становясь частью древнего дворца теней, сливаясь с ним в один организм, единения со Зверем ища. Что они наделали?
