шлюхи о любви не говорят

Сегодня вечером Авилио Бруно вынесет себе мозги. Он просто проснулся с этой мыслью, просто посмотрел на себя в зеркало — опухшее лицо, скула, на которой наливался багровый кровоподтек, рассеченая бровь, металлический привкус во рту. Авилио сплюнул — в раковине осталась кровавая жижа. Жить можно, подумал Бруно и усмехнулся своему отражению в зеркале, которое едва проглядывало сквозь мутные разводы. Мысль явно резонировала с утрешней. Просто задернул шторы на кухне, просто запил сгоревший хлеб прокисшим молоком, просто собрался застрелиться сегодня вечером. В его жизни все пиздецки просто. Неприятно ныли сломанные ребра, на боках синими чернилами расползались следы ботинок. Уебки из подворотни явно не жалели сил, времени, свою обувь, Авилио. Дорога до Собора святого Раймонда занимала примерно дохуя. Особенно если вчера тебя слегка отделали. Особенно если теперь ты слегка блюешь кровью вперемешку с желчью. Особенно если ты слегка Авилио Бруно. Авилио попытался протолкнуть вилку в розетку, но кривые зубцы ни в какую не влезали в небольшие отверстия. — Соси, — прошипел он сквозь зажатую в зубах сигарету. Пепел медленно оседал на ботинки серыми хлопьями снега. В Джолиете только такой и шел, и зимой город превращался в богомерзкий аналог Сайлент Хилла. Собор святого Раймонда — это место, где ты можешь отмолить грехи, а потом зайти за угол и купить кокаин; место, где ты получишь индульгенцию, заплатив два бакса; место, в котором больные ублюдки ставят свечки за упокой своих невинных жертв; место, где во время мессы работорговцы договариваются о сбыте. Нужно одеться поприличнее, думает Авилио. Черная рубашка — потому что на ней не видно запекшейся крови, темные брюки — потому что джинсы он заблевал еще неделю назад, но не удосужился постирать, подтяжки — потому что это его заводит, новенький кольт — потому что отбросов из низов почему-то не заводит свинец в легких. *** Авилио снова на коленях перед этим пидорасом, пред этим Неро. Его имя — табу, почти ругательство, гнилой гноящийся зуб. Не-еро. Отсасывать у святого отца прямо в храме — это моветон или перфоманс? В любом случае, который из них тут пидор, это еще поспорить можно, не Ванетти же собирается сосать хуй. Он собирается ебать Авилио в рот и шептать своим святейшим ртом как хочет кончить ему на лицо. Бруно на коленях, а ощущение, что ниже днища и гораздо ниже своего самоуважения. Нормы морали тут не действуют, ребятки. Это последний отсос этому обмудку, прощальный, так сказать. Звучит так тупо и гротескно, картинно, по-фильмовски, что только рыдать от смеха, а потом просто рыдать. Бруно хочет сказать: Наслаждайся, пока можешь Больше твой хуй не побывает во мне, святой отец Ха-ха, святой отец. Но говорит: — Я соскучился, — и преданно заглядывает в лицо Ванетти, силиться разглядеть хоть что-то. Скажи, блять, что тебе не похуй. Скажи скажискажискажи. Неро ухмыляется, Неро очерчивает большим пальцем его скулу. Как лезвием по запястьям, неизменно вдоль, почти с нежностью. Смертельно и опасно, как их нездоровая связь, как эти недоотношения. Неро расстегивает брюки, Неро не говорит ничего. — Я тебя, блять, не могу не любить, — признается Бруно, сверля взглядом священника. В глазах Неро — многолетние айсберги, пустота, вакуум, возведенный в бесконечную степень похуизма. Он затыкает Авилио своим членом, потому что, детка, шлюшки не говорят о любви, понимаешь? Авилио понимает, Авилио ухмыляется этому пониманию. С хуем во рту вообще-то тяжело ухмыляться, но он же тренированный, способный мальчик, он может. Бруно сосет старательно, медленно, технично. Ванетти стонет тихо, сквозь зубы; это стоном тяжело назвать, скорее звериным рыком. Первобытность и грязь. Он насаживает парня глубже и глубже, носом до лобка, ноющей болью куда-то в район груди, членом доставая до гланд. Авилио переводит взгляд чуть в бок, за спину священнику. Иисус с распятия смотрит на него как-то укоризненно. Не хочешь смотреть — отвернись, сука, думает Бруно желчно, безысходно. — Грешновато, — говорит Иисус. — Нахуй пошел, — отвечает Авилио. Иронично, но нахуй идет только он сам, по жизни сосет, подставляет жопу этому козлу Неро, берите, мол, ебите, святой отец. Святой отец и не брезгует — ебет его любого, хоть избитого, хоть вусмерть угашенного, хоть бухого, хоть температурящего. — Ты, мразь, небось меня из гроба достанешь и выебешь. — Выебу, — невозмутимо отвечает Неро, — достану и выебу. И это не угроза, это правда, озвученная с а-б-с-о-л-ю-т-н-ы-м равнодушием, аж пальцы на ногах поджимаются и как-то сразу тяжелее дышать. Ванетти вколачивается в горло парню, вызывая у того стыдные, шлюшьи стоны, слюни и сопли по всему лицу. Он разрывает ему едва затянувшиеся уголки губ, смешивает алую жидкость со смазкой. Во влажном воздухе пахнет железом и ладаном. — А-анджело, — стонет тот. Громко, расслабленно, безотчетно. Авилио вздрагивает — мерзкая привычка Неро называть его настоящим именем всегда прошибает до костей. Зубодробительно и уморительно, ага, мрачно хмыкает Бруно. Для этого города он — Авилио Бруно, тварь, убийца, маньяк, киллер и насильник. А Анджело Лагуса — он остался где-то далеко в Чикаго, он сдох, его больше нет. Лагуса был неплохим малым, с прошлым, с семьей, с друзьями. Авилио — маска, за которой океаны боли и безнадежная любовь к одному священнику. Неро спускает ему на лицо, что, вообще-то, такое себе развлечение, когда у тебя пол ебала — открытая рана. Но Ванетти немного похуй, он расслабленно опирается о стену и бездумно — безумно — гладит Авилио по голове, против шерсти, как дворовую псину. Охуеть, зоофил, думает парень. Правда в том, что Бруно действительно бездомная, брошенная шавка, которая безумно устала защищаясь скалить пасть. Он встает с дрожащих колен — жалкий и неудовлетворенный, блядский, грязный, ущербный, дрянь и падаль с красивой мордашкой — приводит себя в порядок и переводит взгляд на Неро. Все это — в абсолютной тишине, без единой эмоции, равнодушно, похуистически, наплевательски. Но в его глазах отражаются птицы, что падают камнем с небес и разбиваются о заплеванные тротуары; в его глазах стекла бьются сверкающей крошкой, впиваются в ладони и кромсают их до мяса, сухожилий и связок; в его глазах смердящее дыхание смерти и ее безумно довольный хохот. И Неро, кажется, видит это. Вздрагивает, сытая ухмылка сползает с его лица, он больше не выглядит по-гандонски довольным. — Лагуса, — зовет его тихо, немного убито. Тот останавливается и вздрагивает совсем незаметно, но Ванетти ловит это движение на каком-то невероятно интуитивном уровне. Так поздно понимающий все Неро Ванетти. — Увидимся завтра? — спрашивает он. Впервые. Впервые за столько лет сам просит увидится, он, блять, сам зовет к себе Бруно. Ты опоздал, тупой мудак. С тобою мы не увидимся больше никогда. — Увидимся, — как можно убедительнее говорит Авилио. А глупый Неро верит (потому что хочет верить), снова довольно ухмыляется, протягивает своей грешной рукой записку с телефонным номером. И когда успел накарябать, мудак? — Позвони мне вечером, — это не просьба, это — приказ, не оставляющий выбора. Если ты, конечно, не собираешься быть мертвым к тому моменту, думает Бруно почти удовлетворенно. — Позвоню, — вот так. Покорность, краткость, лживость. Авилио Бруно — научу вас пиздеть даже его святейшеству, — бывай, Неро. Встретимся в аду. *** От его взгляда дохлые псины поджимали хвосты и переползали на другую сторону улицы. Что же ты, блять, творишь. Мертвое солнце проглядывало сквозь свинцовые тучи, сквозь тонны пепла и смога, сквозь центнеры пыли и боли. Авилио заходит в ближайший супермаркет и его тошнит кровью прямо на безликую серую плитку. Что ж, это было неловко. Извиняется перед охуевшим продавцом, швыряет ему несколько мятых купюр, мелочь, какую-то бумажку. Аж да, это же телефон его преподобия Неро. Блядский Ванетти, блядский Неро, блядский. Записку он оставляет в магазине, потому что в этом мире Неро ему вроде больше не нужен. Ну, те самые планы на вечер и все такое. Он покупает шоколадное молоко и это так тупо и выебисто, и так делают только девочки-педовки и всякие буряты, да и блять как вообще это дерьмо попало Джолиет? Но Авилио все равно, он — почти гниющий, в его глазах плещется смерть, его дыхание — предсмертные легочные хрипы, кровавые ошметки, мерзость, гадость, ужас. Ему, в общем-то, все равно. Чуть щиплет уголок разбитых губ — конча на лице это вам не это самое, особенно если ты не умылся, а утерся воротничком его святейшества. Тут тихо, пошло и грязно — пожалуй, фраза, описывающая Авилио Бруно во всей красе. Почему он позволяет это все Неро? Оставлять синяки на бедрах и ребрах, кончать на лицо, шептать, что он всего лишь грязь под ногтями, ебать, вытирать об него ноги. Почему он позволяет Неро не любить себя? Почему он позволяет Неро дышать? Бруно часто спрашивал себя и каждый раз отвечал, что не знает. Кажется, такие люди называются патологическими лжецами, или слепыми уебками, или маленькими влюбленными мальчиками. Какая-то извращенная форма сраного стокгольмского синдрома помноженная на невероятное желание избежать одиночества. Который год саморазрушение — гимн Авилио, или Анджело, или как вам будет угодно. Его ебали — он стонал, как шлюха и сперма стекала по дрожащим бедрам ручейками унижения. Он накачивался дешевым бухлом или брендовой хуйней вроде джека или вермута, вмазывался винтом, героином и лсд, пробовал кокаин и ангельскую пыль, ловил приходы один за другим и каждый раз в них Неро стоял перед ним на коленях и говорил, говорил, говорил, а Анджело плакал — и слезы его — кровь. Он ебал шлюх разных мастей, парней и девушек, женщин и мужчин, без гандона, всегда ходил по краю в поисках спида или вич, но каждый раз ему везло — не везло — и он оставался чист, и жив, и несчастнен, и еб вашу мать Его пиздили — он скалился, как поехавший, смеялся до хрипов и блевал уебкам кровью на ботинки. И не сопротивлялся, не сопротивлялся, не. А мог бы. Ведь он Авилио. Тот самый, наводящий ужас на Джолиет, на Чикаго, на мир, на планету, на вселенную, на галактику, на самого себя. Вообще-то, никто не знал, как он выглядит, а то бы ржали до разрыва селезенки — ибо вот он, гроза всея Америки лежит в ногах каких-то неудачников и не сопротивляется. Мертвец внутри, мертвец снаружи. Если священник ебет покойницу, то панихида удалась. Охуительно, восхитительно, хмыкает Авилио. Он идет домой, на плаху, в последний путь и это нихуя не мило и не романтично, это просто не. Бруно думает какого же хуя. Начал мстить за родителей, а в результате так проебался что пиздец. Убивал без разбора виновных, не виновных, их детей, и жен, и мужей, и домашних любимцев, и работодатей, а главного виноватого-во-всем-уебка Неро не смог. Мальчик, блять, влюбился, да. Ему милее пуля в голову, чем пуля в голову Неро. Вот так, он идет домой, а вроде бы в никуда. Сейчас Авилио Бруно — вечность. Над ним кружат вороны и поют свою погребальную песнь. Все для тебя, Бр-руно. Он запирает дверь, запирает сомнения, включает на фон телевизор чтобы в последние часы не чувствовать себя пустым, и ненужным, и одиноким, чтобы не чувствовать. По телевизору говорят, мол, все тип-топ, покупайте средство от простатита и стиральный порошок. Охуенно, думает Авилио, заряжая пистолет, обязательно куплю. Он садится сочинять прощальную записку для Ванетти, берет карандаш, ищет бумагу, но в доме Бруно отродясь бумаги не водилось — приходится писать на картонке от хлопьев. Там должно быть что-то пафосное и возвышенное, но Авилио пишет «Какое же ты говно, ну еб твою мать, Неро» А потом приписывает «Пока, малыш» А потом «Соси» Какая-то хуевая записка, придется переписывать или нахуй? Он вроде бы должен оставить после себя что-то кроме горы трупов и обжигающей ненависти, но потом понимает, что больше, чем его странная болезненная любовь, он не может предложить Ванетти ничего. А Неро не нужны чувства Бруно, и тут Уроборос кусает себя за хвост, круг замыкается, Авилио забивает на все хуй. Под ребрами его темнеет черная дыра, которая разрастается до размеров тысяч вселенных и затягивает туда все чувства, мысли и сомнения. Бруно совершает череду абсолютно бессмысленных действий — заправляет постель, допивает теплое пиво, найденное за диваном, снова блюет — успех, на этот раз только пиво, желчь и какая-то коричневая хуйня. Молоко, вспоминает Авилио, точно. Он хотел бы еще выблевать из себя Неро, но этот уебок, кажется, засел глубже, чем в желудке и это какая-то безысходная хуйня. Он — тело, которое тупо болит, и это похоже на строчку попсовой песенки, хотя попса — последнее, чем стоит описывать Бруно-Лагусу. Чернуха и нуар — Бруно ахуевает от патовости своей жизни. Он смеется, хохочет как безумный, выпивает еще пива, закидывается какими-то таблетками и вырубается до самого вечера с зыбким ощущением необратимости бытия. Ему снятся мамины теплые руки и папина улыбка; он бежит по огромному некошенному лугу, в босые ноги впиваются веточки и камни, но ему так хорошо, так здорово и весело, что он беззаботно смеется, смотрит в небо, но видит лишь мертвое солнце и это выбивается из общей счастливой картины, это пугает до чертиков, это отдается дрожью под коленками. Он несется прочь оттуда, бежит, бежит, пока не видит до боли знакомую фигуру Неро впереди; тот стоит, укоризненно качая головой, и желчно так говорит «ну что же ты, Анджело, милый, от себя не убежишь» Авилио Бруно просыпается в своей съемной квартире, когда на дворе уже глубокая ночь, с осознанием, что он, сука, чуть не проспал собственную смерть. Нехорошо бы вышло, ой не хорошо. На часах почти полночь, когда Авилио Бруно, нет, Анджело Лагуса едва заметно улыбается, поднимает пистолет с колен и стреляет себе в висок. За секунду до этого раздается стук в дверь.