шлюхи о любви не говорят

В гробовой тишине дома раздается глухой щелчок. Пистолет не сработал, отстранённо думает Авилио, он, блять, тупо не выстрелил. Какая-то безысходная хуйня, если честно. Он равнодушно вертит пушку в руках, и мир воспринимается сквозь толщу воды. Глухо. Он думает про пистолеты. Бруно не герой боевика, он знает про оружие ровно то, что нужно знать. У него есть мнение, что пушка хороша тогда, когда стреляет без осечек. Когда с её помощью легко можно завалить парочку уёбков, а в идеале еще и себя. В комнате душно и пахнет чем-то кислым. Вокруг единственной горящей лампочки с тихим жужжанием кружит жирная муха. Что-то не так, понимает Авилио. Что-то не так. Он поднимает взгляд. Сначала ему кажется, что ад выглядит примерно так — как застывший на пороге его дома Неро Ванетти, впервые на его памяти в абсолютном ахуе. А ты, вот же пиздец, сидишь на диване с пистолетом, бывшим у твоего виска всего минуту назад, и как бы Финита ля комедия Черти визгливо хохочут за спиной, зал тонет в аплодисментах, кто-то с задних рядов пронзительно свистит и просит актеров выйти на бис. Бруно здесь и актер, и режиссер, и художник по декорациям. Будем честны, получается у него пиздец хуево. Да и реквизит подкачал. Выбирай: есть два стула. На одном ты мертвый мальчик с мозгами по стеночке; На другом ты живешь и не выебываешься. Анжело Лагуса всегда из двух вариантов выбирал третий, так что теперь он просто немножко обосрался со своей запланированной смертью. Как говорится, неловко вышло.  — Падре, не ждал вас в столь поздний час, — Бруно издевательски ухмыляется, глядя на Неро. Делай вид, что так и задумано, — шепчет ему внутренний голос, — давай, мальчишка. Не показывай свою слабость. Свое безумие. Н а ш е безумие. Честно говоря, Авилио в душе не ебёт, нужно ли что-то пояснять. Тьма окружает их, мертвая, липкая, вязкая. Ванетти тьмы не боится. То ли потому что он сам — ее дитя. То ли потому что от него все еще несет ладаном и еще какими-то благовониями, на которые у Бруно аллергия. Хотя, тут аллергия скорее на Неро. У всего мира аллергия на Неро, поэтому к святому отцу даже монстры приближаются исключительно на коленках с вежливой просьбой взять их в долю, или научить мудачеству, или что там еще Неро может. Смотреть своими глазами-провалами, в которых плещется смерть. Молчать. Что-то там обдумывать. Авилио знает этот взгляд, почти слышит звук, с которым у Ванетти вращаются шестеренки в мозгу, вычисляя одному ему известную хуйню. Точно. Интересно, что если сказать ему съебать? Бруно чувствует, что он только что сам себя крупно наебал с этим своим недосамоубийством. Это как если ты в суицидальном порыве пьешь целую упаковку таблеток, а это оказываются витамины. И врач говорит вау какой неожиданный эффект кажется теперь вы будете жить вечно. Или как если ты втыкаешь нож себе в живот и случайно вырезаешь злокачественную опухоль или- — Как вообще можно случайно вырезать опухоль? — Неро смотрит с брезгливым любопытством, чуть изогнув вопросительно бровь. Он зол. Он чертовски зол. А Авилио, кажется, какую-то часть мыслей озвучил вслух. Тон ванетти, как — ха-ха — контрольный в голову. Комнату освещает желтоватый свет, но все равно кажется, будто тьма тихо клубится по углам, скалится чернильной гнилью рта, ожидает команды фас: чтобы расцарапать грудную клетку, разломить до бисерного крошева ребра и вынуть из груди едва стучащее сердце. Ну же, мальчишка, смотри. У тебя оказывается есть сердце. Оно бьется, видишь? Эй, ты почему не смотришь? Тьма любовно гладит Бруно по затылку, кладет руки на плечи и шепчет-шепчет-шепчет: Анджело. Он не разбирает слов, все сливается в единый стационарный шум. Неро что-то говорит. Он злится. Он в бешенстве. У него краснеют глаза, раздуваются ноздри, он хмурится и рычит злобно. Огромная дикая кошка, того и гляди перекусит ему хребет. Дикая, дикая кошка. Авилио хочет ответить ему, хочет отойти подальше, хочет выпустить всю обойму в потолок. Чтобы Неро смотрел на него и кривил губы в небрежной усмешке — глядите, его маленькая шлюха опять психует. Глупая, зачем делать дырки в потолке, когда ты можешь сделать их в себе. Зрачки Анжело сужаются. Он сжимает руку, чувствует холод оружия. Давай, ты еще можешь успеть, стреляй, стреляй, стреляй. Он кивает, поглощенный своим безумием. Шум наконец затихает. Абсолютно. Больше — ничего нет. Мир сжимается и вмещается в полмиллиметра между подушечкой пальца и курком. Тишину разрывает громкий хлопок. И внезапно — возвращается всё. Авилио чувствует, как немеет левая половина лица, к которой Ванетти неплохо так приложился ладонью. Он слышит, как тихо переговариваются люди Неро, которые, оказывается, всё это время стояли за дверью; жужжит назойливая муха — у нее никак не получается размозжить голову о лампочку; на стене тикают часы, как Харон, пожирающие своих детей-минут. И потом случается сразу несколько вещей, которые даже величайшие оракулы ебаного мира не смогли бы предсказать. Не то, чтобы Бруно дрочил на колонку с предсказаниями или типа — просто он шарит, он же мальчик с улицы, а значит халтурил всяким. И пиздеж о Юпитере в созвездии Водолея да о ретроградной Венере его конек. Святой отец выбивает из руки Бруно пистолет, тот, в свою очередь, рефлекторно нажимает на курок. Ебучая жизнь на то и ебучая, чтобы вечно умудряться ему поднасрать — пуля рикошетит в лампу, и та взрывается с громким «бам». И они оказываются в полной темноте. На этот раз — настоящей, а не той, что выдает ему больное подсознание. Если бы Авилио помнил, что его тело может болеть не только от моральных страдашек, он бы почувствовал, как стеклянное крошево царапает его раны на лице и руках. Но он — чувствует другое. Чувствует, как Неро притягивает его к себе и стискивает в объятиях. Как будто хочет вплавить его в себя настолько, чтобы Анжело растворился в нем, чтобы больше не смел дергаться: ни в право, ни в лево, ни на тот свет. Потом, мол, поболтаешь в аду со своими родственниками. Все равно они не будут рады тебя видеть. А кто — будет? Может, ты? Авилио обнимает его в ответ и думает, а что если. Что, если этому долбоёбу всё это время было не так уж на него и плевать. Он ощущал, как дрожат руки Ванетти — так же, как его собственные. Но только он на отходосах от шока, он — накачан дешевым алкоголем и пережрал синтетики, таки всегда считал, что если его не убьет пуля, убьет паленая наркота. Неро чистый, он не колется, не нюхает кокс и не кладет под язык красивые картиночки, даже блядей на бизнес-встречи не берет. Надменный мудак, который терпеть не может всей этой грязи. И почему-то вопреки всегда держал его, Анжело, рядом. Брал на встречи, называл торчком после очередного передоза, но каждый раз — вызывал ему неотложку. Он ненавидел жалкие халупы, даже срать бы в такой не сел, но к нему наведывался регулярно, говорил мол, чтобы проверить, что его любимая соска не сдохла. Не посылал своих людей — всегда приходил лично. Кусочки мозаики постепенно становились на свои места, образуя извращенную, больную картину, достойную Джолиетта, достойную их двоих. У жизни и правда самые больные сценаристы. Как его занесло в оптимисты, раз Лагуса допускает такое? — Сори, святой отец, но я кажется сейчас сблюю тебе на ботинки. — Торч ебаный, — отзывается Неро и медленно, будто нехотя, отстраняется. Ощущение тепла от его рук всё еще сохраняется на теле Анжело, согревая прямо до костей. На ботинки Ванетти он всё-таки блюет.