Ты подземка до тех пор, пока в дырявой обуви

Мирон на месте в 22:01. Он выходит из машины и просит водителя подождать пару минут, надеясь что «к десяти» Гнойный понял буквально и не придется отпускать такси. «Я на месте, такси ждёт», — ответа нет. «Где ты, Гнойный/Соня?» — не выдерживает Мирон. «ТЫ ОПЯТЬ ПОД СПИДАМИ, ОКСИМИРОН. СЕЙЧАС СПУСКАЮСЬ», — наконец отзывается Слава, ебашит капсом чепуху в своем стиле: «ГНОЙНЫЙ/СОНЯ — ЭТО ТВОЙ НОВЫЙ ОТП? КАК ТЫ МОГ ПРЕДАТЬ ИДЕАЛЫ ОКСИГНОЙНОГО, ЖИДЯРА?! Я ДУМАЛ, У НАС ВСЁ СЕРЬЕЗНО, А ТЫ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ШИППЕРИЛ СЕЛФЦЕСТ СО МНОЙ!» «Я просто не знаю, кто из них сейчас на месте, — парирует Мирон, поглядывая на дверь. — И „оксигнойный“? Нас уже начали шипперить?» «ТОЧНО ПОД СПИДАМИ». «ИЛИ НАХУЯРИЛСЯ ПЕРЕД НАШЕЙ СВИДАНКОЙ?» «МАМОЧКА, КАКОЙ ОН ОТСТАЛЫЙ. САМЫЕ ПРОШАРЕННЫЕ НАС НАЧАЛИ ШИППЕРИТЬ ЕЩЁ В 2к15». Наконец Гнойный выходит: он в темных очках с телефоном в руках. «Я тебя уже вижу», — зачем-то печатает Мирон. Слава отрывается от телефона, смотрит в его сторону, умудряясь что-то разглядеть сквозь тёмные очки в потемках, и ускоряется. «Я ТЕБЯ ТОЖЕ, ЛЫСАЯ КАРЛИЦА В КАПЮШОНЕ», — печатает он на ходу. Второе сообщение он отправляет за несколько метров до него: «ДАЖЕ ПЕРЕОДЕЛСЯ РАДИ МЕНЯ И ТАКСИ ЗАСТОПИЛ!» Мирон успевает прочитать и ухмыляется, весело глядя на этого постмодерниста в заляпанных солнцезащитных очках ночью. Тот демонстрирует средний палец, и Мирон залипает на это зрелище в реале сильнее, чем на видео: почему бы прямо сейчас не засосать его — что может быть трушней в культуре протеста, в прошлый раз же не успел. Слава садится первым, спрашивает, куда они направляются, своим саркастичным незаинтересованным неебаться постироничным тоном, которым читает треки Бутера Бродского и свои раунды. — Здесь недалеко, — туманно отвечает Мирон. — Надеюсь не мажорная мета стадионных рэперков, — кривится Слава. Мирон качает головой: — Сегодня только тру, бро. — Достаточно тру для того, чтобы наши фотки разлетелись по сторис? — Ты в любом случае сможешь сам это устроить. — Начинаешь просекать? — в своей манере закатывает глаза Слава. — Мне не впервой творить поебень, разрушающую границы, кричать, разрывая глотку, насколько я «тру андер» в отличие от других, быть против всех, продолжая дальше лезть с ними в рэп, который говно, — Мирон пожимает плечами. — Разве что создать псевдоидеологию не успели — распались раньше. — Новый «Вагабунд», — кивает Слава, — но играть в бойкот с Замаем мы не будем, сорре, бро. Такси останавливается. Пока Мирон неспешно расплачивается, Гнойный делает свой дежурный оскал шире, прибавляет про Сонечку, свидание и очевидные надежды на минет после. Мирон язвит, что бойкий Гнойный может отсосать ему прямо сейчас, в туалете: он не сомневается, что этот действительно может — из любви к искусству и «чисто потроллить». — Я же предупреждал насчёт секса на первом свидании, жидок, — застывшие улыбочки предпочтительнее искусно воссозданных следов тяжёлого аутизма, которые Гнойный наверняка определяет как покерфэйс. Тебя и это в нём вставляет. В клубе хуёвое качество звука вкупе с битом и мигающим неоном бьёт по мозгам до физической боли. — Настолько подземка, что пускали неопопсевшего Оксимирона, — сообщает он Славе. — Неопопсевшего Окси, — зачем-то поправляет тот, — не стрёмно мне свои скрипты палить, а? — Слава чуть наклоняется — недостаточно близко для пидорского шепота на ухо, поэтому бит съедает его слова: —…и не закинул Сонечку домой, у неё там белая толстовка и белые патрули. Гнойный тянет «Е-е-е», что-то говорит опять своим «расчехлённым» голосом Бутера Бродского про кладбище поп-культуры, продолжает сгибаться, оставаясь по-прежнему далеко, так что Мирону хочется уже самому притянуть его к себе, раз тот по-нормальному не может вне батлов. Но вместо этого он, минуя немногочисленную публику, отрывающуюся на танцполе, направляется к барной стойке, в надежде заглушить дерьмовые порывы шотами. Гнойный тащится за ним. За барной стойкой пусто, поэтому Мирон быстро находит «то самое место», что когда-то прожег сигаретой в пьяном угаре, и под одобрительное «даже озаботился историю придумать для этого пятна в первом же попавшемся баре» заказывает виски себе и коньяк Гнойному — «я же русский человек» — не русский, а самый дорогой из имеющихся, потому что «православного» осталось на донышке. Он делает первый глоток под комментарии о жидовской хитрожопости и спаивании Сонечки, Слава же опрокидывает стопку сразу, вынуждая бармена оторваться от телефона и наполнить еще несколько стопок, заставляя ими барную стойку. — Так о чём нам разговаривать, Кокси? А о чём мы обмениваемся смс-ками ты забываешь, да? Гнойный, нахуя упорно возвращаешь в эту точку, мне добавить тебя везде в друзья и перенести наши разговоры обратно в виртуал? Может, зачитать последние сообщения, освежить твою память, а? Мирон отставляет стакан с виски и лезет за телефоном, путая карманы, открывает переписку с Гнойным и читает вслух первое попавшееся, оставленное без ответа. — Самые прошаренные? Так расскажи мне про них, Гнойный. На него смотрят те же чёрные очки, и ухмылка делается вопросительной вместе с интонацией: — Вытащил меня к разговору о шипперах и оксигнойном? — Можешь не повторять про отсос и туалет, я помню. Да, расскажи мне про шипперов, Соня. Гнойный выпивает три стопки залпом, запрокидывает голову, смеётся, отставляет пустую тару как можно дальше в сторону и ставит локти на стойку, подпирая голову. — Сонечка не так популярна, как Шокк и Охра, всего несколько фанфиков и мемы про безнадёжные страдания по Оксане, — развязно тянет он. — Но ты подкинул им дровишек в костерок хайпа, мерси, сделал доброе дело. А если бармен таки решится оторваться от «Вк» и посмотрит, кто у нас здесь в капюшончике сидит, — перегоним и Джонибоя с вашей кофейней. — С Джонибоем? С ним серьёзно пишут фанфики? Для этой херни разве не нужны фанаты? — искренне удивляется Мирон. — Злая девочка Оксана опять обижает Жоннибоя! — беззастенчиво ржет Гнойный. — Там, как ты любишь, сложные и многогранные отношения с фанаткой, могу рекки скинуть! И раз уж мы разговариваем о фанатском творчестве, какое у тебя ОТП, а Окси? Я не могу водиться с тобой, если наши шипы не совпадут, Сонечка девочка привередливая. Ответ «не читаю фанатскую порнуху» не принимается, — веско добавляет он. — Без маячащего поблизости Хинтера, Сонечка, — фыркает Мирон и трет нос. — У-у-у, самый горячий биф ру-рэпа! Значит, мохра? Увы, Сонечка, кроме оксигнойного, воспринимает только православный оксишокк, не совпало, бро. Даже сейчас хочешь поскорее свалить, Гнойный. — Они слишком автобиографичны, неловко даже становится. — Шокк любил тебя связать и выебать в рот? — за нарочитой грубостью чувствуется любопытство. Так интересно, кто ебал меня в рот и кого в рот ебал я? Интересно, как много я могу рассказать? Да дохуя. Говорить о Хинтере нет особого желания, но это стоит пристального наблюдения Славы за каждым его движением. — Хинтер ебёт в мозги так, что сил ещё и на еблю с ним не остаётся, мой максимум — засосать на прощание. И я послал его нахуй так и не сделав эту хуйню, а теперь меня кроет на тебе сильнее, чем когда-либо на Хинтере, но тебе любопытно сосал ли я ему. Что ж, зато интерес хотя бы искренний. Что это, если не пресловутая карма? — Какие страсти, скажи еще, что и с Джоннибоем сосался или… Как там твоего бэк-мс, Охра? А я думал, что дохуя особенный, раз меня Кокси в кафе зовёт, а вот как оно выходит, обидно! — кривляется Слава, и Мирон беззлобно усмехается, показывая ему средний палец. — На оксигнойном и сойдёмся, — он поднимает стопку коньяка, любезно налитую Гнойному, попутно давая знак повторить виски. Слава звонко чокается с ним, залпом опрокидывает в себя алкоголь, фыркает, давится смехом, а после и вовсе начинает ржать, почти повиснув на стойке. Мирону в этом чудится истерика, но всё закачивается прежде, чем он успевает сделать что-то, кроме привычного движения бровью — are you ok? Надеюсь, тебе просто очень весело, Гнойный. Отсмеявшись, Слава поправляет очки и заказывает ещё коньяка. Бармен сначала даёт девушке бутылку пива, затем возвращается к ним, наливает сразу в десяток стопок, выкраивая себе лишние минуты в телефоне. Гнойный больше не спрашивает, какого хуя Мирону на самом деле нужно или о предстоящем баттле. Он предлагает перейти на коньяк и рассказывает правдоподобные истории о вчерашней тусе, на что Мирон лишь кивает, выражая крайнюю заинтересованность и пытаясь из спортивного интереса найти в потоке очень остроумной постиронии процент достоверных кулстори; после — смотрит через плечо, как Мирон ищет вещдоки вчерашних похождений, комментируя серию удачного папарацци, наснимавшего уйму материала, не выдав себя. — Пиздатая у тебя фанбаза, Кокси, но у меня пизже, даже жаль, что их затопит первыми же волнами гостей с РиПа, хайп всегда побеждает, хитрый сукин сын, -мелет заплетающимся языком Слава, тыкает на лайк под тупым комментом и порывается подписать Мирона на очень забавного чела, но тот вовремя убирает свой айфон обратно в карман. Слава тянет что-то вроде «опять Оксанка не выкупает», привлекает внимание бармена, подозрительно наставляющего на них телефон, и заказывает водки, после чего продолжает дискуссию о фанбазе Оксимирона, перерастающую в охуительные истории о вконец упоротых оксидрочерах, которых — даже с учётом погрешности на пиздёж — Гнойный знает удивительно дохуя. Молодец, нашёл своего самого большого фаната, по сравнению с которым душещипательные истории о школьницах, отдавших последние деньги на концерт Окси, а потом преследующие его на такси на «самые-самые последние» деньги — детский лепет. Тут чувак весь свой образ вокруг него строит, изящно превращает свою жизнь в перфоманс имени его — вот где она, ебанутость. Кто кому подал идею пойти танцевать, Мирон не помнит. Вот они ещё сидят у барной стойки с коллекцией пустых стопок, а следующим кадром он уже тянет не сопротивляющегося, но за каким-то чертом потащившего с собой полную стопку Славу за руку на танцпол. Гнойный тут же начинает бодро отжигать, проливая водку на дергающуюся рядом девку — слишком пьяную, чтобы заметить этот эксцесс. На них направляет телефон какой-то мужик, и хуй знает — на кого именно, на него или на угашенного Гнойного; телефон он прячет, как только понимает, что его заметили, но наснимать компромата разумеется успел. — Сам тащил отрываться, а теперь стоишь и на левых уёбков пялишься, оставляя Сонечку одну, ебать ты нехороший человек, Оксан! Или волнуешься, что наше рандеву попадёт на «The Flow»? Не кипишуй, я фотогенична, а твои фанаты схавали огород, выкрутишься ты своим ивритом, не впервой, — Гнойный хлопает его по плечу, слишком мягко для издевательского жеста, и наполняет свой голос таким количеством сожаления, что звучит даже искренне. Он убирает руку быстро, и его пьяная улыбка выглядит смущенной, но при таком освещении Славе можно пририсовать любые эмоции. Как и при любом другом. Мирон возвращается в бит, но тот быстро сменяется другим, не таким качающим и откровенно слабым, поэтому Гнойный красиво сливается — спасибо, что не насовсем, — тащится обратно к барной стойке, на ходу доставая из кармана наличку. Отрываться в одиночку нет никакого желания — вместо со съебавшим от него второй раз Гнойным съебывает весь душевный подъём. Когда Мирон подходит, у Славы в руках бутылка коньяка, и выглядит он полностью сосредоточенным на процессе ее открытия. — О, Коксимирон! Что за унылое ебло, уже успел чекнуть соцсети и оценить талант того папарацци? Если че, он смылся куда-то в ту сторону, может, ещё успеешь его догнать и отхерачить, но я бы советовал поспешить! — Откуда в тебе столько фантазий об «отхерачить», Соня? — лишь устало спрашивает Мирон. — Ну, это определённо было бы очень по-жидовски, круче только скорешиться с ним и отпинать уже меня, — Слава не отвлекается от своего занятия. — Я, пожалуй, повторю свой вопрос — откуда столько навязчивых мыслей о насилии? — Нет, блядь, только не сеанс жидовской психотерапии, даже не думай втянуть меня в своё болото унылой рефлексии, тебе там и одному заебись, — коньяк Слава открывает, пьёт залпом из горла, и Мирон завороженно наблюдает, как движется его кадык. Это хуйня определённо тебя погубит. Прямо, как на тех фанатских коллажах с Джоннибоем или ещё кем. Ты не девочка, но тот ещё пиздец. — Самое время съебаться в логово местных анархистов, Окси! Самое время — это, когда литий уже никогда не поможет, самое время съебаться к анархистам с бухим Гнойным после неизвестно какой по счёту постироничной хуйни, к которой можно составить миллион трактовок, любая из которых может оказаться «той самой» или тонким троллингом, как только ему будет это выгодно. Слава лихорадочно — вот как выглядит ебанутость — ухмыляется, очки сползают на кончик носа от резких движений, и он разворачивается, явно собираясь съебаться один — на этот раз окончательно и бесповоротно. — Сейчас расплачусь и пойдём, Гнойный, — небрежно кидает Мирон ему в спину. Слава застывает и оборачивается, смотрит на улыбающегося Мирона, мгновение выглядит удивлённым, но тут же возвращает себе любимую ухмылку. — Ну и прет тебя сегодня, Оксан. Знал бы, что ты платишь — взял бы ещё коньячок, — выдаёт он, наблюдая, как Мирон расплачивается с барменом, наконец подавшим вид, что узнал того, соотнеся бесконечные «Окси» и его производные, как ставит кривую подпись на чеке плохо пишущей ручкой, пожимает руку, наконец прощается, к счастью, обойдясь на сей раз без фото. Слава смотрит выжидающе, продолжая улыбаться. Мирон замечает сквозь маску похуиста, казавшуюся идеальной при первой встрече, растерянность, и это дохуя мило. Гнойного вообще за эти сутки стало дохуя, Гнойный забил собой место в его черепной коробке, отведенное под маниакальную депрессию, Гнойным он скоро начнёт блевать, продолжив в том же духе, и нет, он не станет это менять. На улице Слава догоняется коньяком, едва отойдя от бара, оглядывается по сторонам и, наконец сориентировавшись, уверенно идет вперед, периодически прикладываясь к бутылке — цедит по глотку. О Мироне, идущем на несколько шагов позади, он вспоминает, когда тот, заёбанный мельтешением бутылки, выхватывает ее из рук, нарочно соприкасаясь с горячими пальцами, и отпивает под пристальным взглядом. — Ну, Оксан! — канючит Слава, предпринимая вялые попытки вернуть свой коньяк обратно. — Сонечка на него последнюю пятихатку просадила, а теперь, когда ты из неё пила, сможет загнать кусков за десять, осталось только оксилого нахуярить на этикетку. Мирон делает еще глоток: не потому что хочется, а потому что не может упустить возможности покрасоваться — когда еще он сможет вот так просто, как гопник, — посреди улицы и из горла. — Честно, мне похуй, чем ты так обдалбываешься, что наконец допёр до настоящей подземки и зацениваешь фанфики… — сбивчиво бормочет Слава, топчась на месте. — Счастья тебе, Кокси, хороших закладок и чётких, достойных писателя-поэта барыг, могу даже твиттнуть свою солидарность, но верни мне мерч, бро, и продолжим дружно класть на всё это хер, — тянет он, но все еще ждёт, когда Мирон отдаст ему бутылку. Только сейчас тот замечает, что они остановились в каменном мешке, в который Слава так удачно их завёл, наверняка не зная дороги. Ведь торчать хуй пойми где даже «подземнее» анархистов, да? Даже попытка взять на слабо от Гнойного выглядит перфомансом, этот постмодернист своего добился. Однако чужая уверенность в том, что Мирон все еще будет его сторониться, всеми силами оставаясь в зоне игнорирования очевидного, поражает: ему казалось, Гнойный видит и понимает больше, чем другие. Нет, не знает Гнойный о тебе ничего, помимо того, что ты вываливаешь в «твиттер». Ваши тусовки не пересекаются, о нём не знает даже Хинтер, и ты сам, по сути, узнал о Гнойном только вчера, твой «твиттер» и «Вк» не завалены многозначительными постами о нём. Есть лишь один твит и вторые сутки совместного забивания на всё. Нужно было просто написать что-то вроде «извини, ты охуенен, давай дружить». Этого не избежать. — Посмотрел вчера твой баттл против Эрнесто и завис на всю ночь, пересмотрел все, что нашел с тобой, переслушал все треки… — говорить подобное стремно, потому что это звучит, как настоящее признание. — На баттл даже вызвал, чтобы с тобой связаться, Гнойный. Чёрные стекла очков не мешают Славе смотреть на него как на умственно отсталого. — Ну тебя и унесло с конины, чел, проебал ты андерскую фичу пить любую поебень, Мирошка! — Тебя унесло сильнее, чем меня, даже говоришь с трудом. — Оксана не видела меня по настоящему в говно, это просто мой стиль, как картавость у хуесоса Ларина, — петушится Гнойный, несет очередную поебень: — Ты теперь против них? Мне казалось, ты на его стороне, неужели уже переметнулся? Нам ждать твитта в поддержку Хованского и заверения об отсутствии гострайтера? Что-то ты быстро, Оксан. — Ничего не имею ни против картавых, ни против Ларина, ни против твоего стиля, я просто хочу напомнить, не опопсел и слушал твои треки. Они не такое дерьмо, как о них говорят, особенно в контексте твоего антихайпа, — серьезно говорит Мирон. — Делать вид, что выкупаешь, не вступая при этом в «Антихайп», нечестно, Кокси, — все еще ворчит Слава. — Так что, хочу сказать, ты охуенен, Гнойный. — Повторяюсь в который раз — ебать… — Я чист, Слава. — …тебя штырит, бро. «Разве что от тебя», — думает Мирон, но не произносит вслух. Гнойный стоит, продолжая скалиться как во время падения метеорита или любого другого пиздеца, строит из себя обдолбанного метом аутиста. Даже когда Мирон тянется к его очкам, он никак не реагирует — ни когда берет за дужки, ни когда медленно тащит на себя, ни когда снимает их, только моргает часто, а зрачки у него ожидаемо обьёбаны и круги под глазами. Без очков Слава выглядит моложе и менее угашенным, и Мирон понимает, что до этого момента его практически не крыло Гнойным. А вот сейчас… Целовать Гнойного в стрёмном питерском дворе — одна из самых хуёвых осознанных идей, приходивших ему в голову. Как минимум, их могут спалить, не говоря уже о самом вероятном — Гнойный просто даст в зубы, а после оборвёт все контакты и включит этот эпизод в свой третий раунд, если, конечно, не сольёт инфу в «твиттер» раньше. И каждый такой звоночек — «очень хуёвая идея, Мирон, тебя спасёт литий и комната с мягкими стенами за тридцатку в сутки». Гнойный так и продолжает стоять, нихуя не делая: ни когда Мирон притягивает его одной рукой к себе, ни когда выдыхает «ты охуенен», ни когда целует. Разве что открывает рот, впуская язык, — не отвечает, но и не отталкивает, и Мирон отрывается от него, чтобы увидеть всё то же выражение «я упорот, но все выкупаю, антихайп». Без очков это выглядит не таким убедительным, да и смотрит Гнойный куда-то за его плечо. А там… нихуя, да? Гнойный не выкупает, а Мирон расхуярил все условности между ним, как когда-то в далеком две тысячи десятом. Опопсел, да? — Твои нефанатские подкаты от Валентина Дядьки — лучшие за всю мою рэп-карьеру, серьёзно. И к твоим ремиксам не хватает одного интернет-магазина современного искусства, Слава. — Ещё скажи, что я настоящий светоч постмодерна, и я кончу, Коксичек. Мирон улыбается своей самой обаятельной улыбкой, на что получает её кривое подобие от Славы, всё ещё сохраняющего свой фирменный эскапизм, но дышащего учащенно, и, будь в этой подворотне фонарь, он наверняка разглядел бы, помимо влажных от пота волос, еще и румянец. От невъебенной питерской жары, не иначе. — От моего голоса или от того, что я сказал, ты охуенен? Как мало тебе нужно для счастья. — Если ты каждой фанючке говоришь это таким голосом, будто предлагаешь замуж «вот прям щас» и разделить твой банковский счет, я понимаю, почему они не сливают массово компромат в сеть, — вяло ерничает Слава. — Хотя нет, не понимаю, ты же холост, да и додик к тому же, везёт, что из умненьких у тебя одна Сонечка, так что рассчитываю как минимум на место в окситаборе. Без очков ему сложнее скрываться под маской похуиста. — Да без проблем, Гнойный. Где подписать? Столько возможностей разъебать остатки рамок и ограничений собственной жизни, что разбегаются глаза. И это, блядь, не сарказм. Мирон убирает очки в свободный карман, обещая себе вернуть их Гнойному позже, достаёт телефон, открывает «твиттер» и, снова не читая уведомления, пишет, что Гнойный теперь с ним, но «не волнуйтесь, на качестве баттла это не отразится». Слава его останавливает как раз, когда твит удаётся сделать лаконичным и не вызывающим «опять упоролся и твиты строчит» реакцию, по крайней мере, ему так кажется. — Не, нахуй твою империю с нуля, я вспомнил, что ЛСП меня уже отговорил заранее, антихайп. Мирон кивает и, похоже, его обаятельная улыбка мутирует в кривую ухмылку — не одному же Гнойному строить из себе DC-шного антагониста. Когда он целует Славу второй раз — без языка, простое прикосновение к губам, тот выглядит готовым потянуться следом, стоит лишь оборвать. Но окончательно ломается он, когда Мирон выдыхает ему очередное «охуенный» и целует в угол рта, — коротко стонет, прижимается вплотную и целует сам, едва не кусает до крови и беспорядочно елозит языком во рту. Мирон чувствует чужой стояк, как и наверняка Слава, и понимает, еще немного, и всё закончится петтингом хуй знает где. Слава не выдерживает первым и отстраняется, делает широкий жест рукой, приглашая следовать за ним. Он выглядит окончательно объебанным адреналином, возбуждением и алкоголем, и, если Мирону достаточно подумать о любой стрёмной ебанине, вроде той, где Хинтер узнает об этом бульварном романе с Гнойным или — ещё хуже — где Хинтер заменяет собой Гнойного, чтобы унять нарастающее возбуждение, что Гнойный собирается делать со своим стояком, он не имеет ни малейшего понятия. Однако, раз Слава так уверен в своём решении продолжить путь на сомнительную вписку, кто Мирон такой, чтобы его останавливать? До «вписки» они добираются лишь через несколько часов — с новой початой бутылкой коньяка и на такси, несмотря на заверения Гнойного — «буквально за поворотом, Кокси». Едут они действительно не больше десяти минут, но Мирон заебался. Анархисты оказываются идейными мутными наркоманами, а сама туса похожа на любую другую в околорэп андер тусовке, разве что наркоты больше и «о, боже, у него ствол». Другими словами, типичная вечеринка в Кеннинг Тауне или Берлине, разве что пространные рассуждения о контркультуре и будущем анархии проходят на русском, и они более идейны. Как Гнойный, да. Из пришествия «о, боже, самого Оксимирона» с Гнойным не делают шоу, только один чувак гуглит его твит и какую-то аналитику, тут же весело зачитываемую под приходом, а после втирает другому за баттл-рэп. Дежурные рукопожатия, приветствия, клички и имена, половина из которых даже не запоминаются, и «я же говорил, все эти рэперские бифы — хуйня, вон они уже вместе бухают» не в счёт. В покое его оставляют достаточно быстро, обойдясь одной наверняка смазанной фоткой из другого конца комнаты. Гнойный же остаётся с ним, не предпочитая таких долгожданных друзей, остаётся с ним, разве что притаскивает ему какие-то таблетки и местный алкоголь — лучше ссанины из хачовского магазина, честно. О произошедшем они не говорят: Славе, судя по всему, даже нравится эта искусственная неопределённость, как в артхаусе по трипу. Он то и дело фотографирует вид из окна, стены, людей, ни один из которых не смотрит в камеру, Мирона, себя самого, демонстрирует получившееся ему и даже спрашивает мнение, долго выкладывает всратые фотки на левых акках, а одно — самое всратое — на основном, чтобы удалить ровно через десять минут с вопросом: — Как думаешь успели заскринить? — ответа он, впрочем, не ждет. Фотографии Мирона он не выкладывает никуда, хотя тому уже, честно говоря, плевать — пусть хоть кинет на свой официальный инстаграмм и не удалит, потому что после они сосутся в туалете, закрывшись на заржавевшую защелку, и это крошит осколки и без того расхуяренных границ. Даже Рудбой скажет, лучше бы ты опопсел.