Ты подземка до тех пор, пока в дырявой обуви

Мирон просыпается на полу возле дивана с раскалывающейся головой, сушняком и слабостью. Он поднимается не с первой попытки, неудачно опирается о журнальный столик, едва не опрокинув хлипкую конструкцию, но вовремя убирает руку, успевая подумать, как хорошо, что ноутбук остался на кухне и всё не так уж хуёво, как могло бы, — блевать ночью дошёл до туалета, а спать решил на полу. Мирон добирается до дивана: телефон, к счастью, оказывается в кармане, и он достаёт его, предчувствуя пропущенные звонки и сообщения во всех возможных мессенджерах от друзей. Мир вокруг продолжает плавиться, и боль в голове усиливается, стоит сосредоточиться. В истории вызовов всего шесть пропущенных и два принятых — оба от Рудбоя, один на десять секунд, другой на тридцать. Значит, за время меньше минуты он успел напиздеть достаточно, чтобы звонить ему перестали, но писать смски — нет. Читать текст трудно, не говоря о боли в окончательно разложившемся по ощущениям мозге. Ядро личности не поражает, таблетки от Гнойного делают это за неё. Сообщения предсказуемо состоят из вопросов, всё ли с ним «норм», не переходящие грань «где ты и с кем», но полные праведного возмущения отсутствием ответа и заканчивающиеся обещаниями «поговорить об этом позже». Среди них также находится одинокая и лаконичная смс от Рудбоя: Ваня Я зайду в 10 Мирон смотрит на время: «9:49». Ваня пунктуален в таких ситуациях, и у него есть ключ, значит, не придётся ползти за аптечкой и водой. От Гнойного новых сообщений нет, и Мирон решает, что самое время заглянуть в «Твиттер»: ПИЗДА ЭВЕЛИНЫ БЛЁДАНС КАК ЭТО НЕ ГУГЛ? ПИЗДА ЭВЕЛИНЫ БЛЁДАНС МНЕ ТВИТТИТ ИИСУС ЧТО ДЕЛАТЬ ПИЗДА ЭВЕЛИНЫ БЛЁДАНС АНАРХИЯ ВЗ ОКСИМИРОН ПИЗДА ЭВЕЛИНЫ БЛЁДАНС РЕШИЛ ДЕЛАТЬ ТВИТЫ НА ИВРИТЕ От хуёвого иврита Гнойного Мирон переходит в «Инстаграм», чтобы найти там сэлфи плохого качества. И вроде сэлфи, как сэлфи, — Гнойный любит постить фотки плохого качества, на которых не разглядеть лица, привлекает его блеклый, но отчетливый засос на чужой шее. Мирон приближает изображение, вглядывается в каждый пиксель покрасневшей кожи и банально не может насмотреться. События прошлой ночи он помнит чётко, за исключением разве что подробностей разговора с Рудбоем. Он вспоминает, как дёргает Славину толстовку, едва умудряясь не разорвать её, вылизывая его шею до плеча, а Слава не может постоять и минуту спокойно, стонет и дергается, то подставляясь, то пытаясь избежать поцелуев. Это пробуждает ненужное сейчас возбуждение и заставляет наконец оторваться от фотографии. Припоминая ещё кое-что, Мирон открывает камеру и смотрит на собственную шею: там целая россыпь потемневших пятен, расположенных так, что не скроешь ни рубашками, ни толстовками. Подобная подстава — определенно повод для нелепого плагиата, вроде плохо приклеенного пластыря на шее одного рэпера, но он вконец заебался слушать эту заезженную пластинку, что «Оксана сильная и независимая, она ничего никому не должна», — это даже звучит голосом Гнойного, полюбившего сокращать его ник до этого «Оксан». Вот это по-настоящему пиздецовый знак: осталось придумать себе ещё шесть субличностей, писать капсом и самого себя называть Оксаной. Когда приходит Ваня, открыв своим ключом дверь, и проходит в комнату, Мирон успевает скачать то сэлфи. Следы он даже не пытается скрыть, хотя чувствует, как по его шее проходятся взглядом, и, отрываясь от телефона, поднимает свободную руку в приветствии. Судя по тому, как Ваня подрывается за аптечкой, выглядит он со стороны не очень. — Ну, и чем ты вчера так упоролся? — спрашивает он, возвращаясь со стаканом воды. — Хуй знает, — коротко выдыхает Мирон и быстро проглатывает сунутые в руку таблетки. Рудбой забирает у него стакан и садится на диван. Какое-то время он молчит и изучающе смотрит на него, но не выдерживает и иронично спрашивает: — Как прошла вечеринка с Гнойным? Он ебёт мозги так же, как Хинтер, или это только образ, рассчитанный на быстрый хайп? — Гнойный ебёт принципы и устои так, что Хинтеру и не снилось, — ворчит Мирон, думая, что ему хочется ещё и ещё, хотя за двоё суток их знакомства «не выебанных» у него, кажется, уже не осталось. — Вы вместе бухали, или ты один запил встречу с астральным братом Шокка, которого вызвал на батл ради батла в приступе хуй знает чего? — тянет Ваня с интересом. — Маниакального эпизода, ты хотел сказать, — кивает Мирон, молчаливо подтверждая версию «бухали с Гнойным». Ваня задумчиво чешет подбородок и отстраненно интересуется: — И что теперь? Подпишешь его на «Букинг машин» или сразу к нам бэк-мс, чтобы чаще отрываться как в две тысячи тринадцатом? Мирон лишь хмыкает, считая это достаточно красноречивым ответом, но разговор дальше не клеится, а непроизнесённое «что, бля, здесь происходит» повисает в воздухе. Ваня утыкается в свой телефон, и является это причиной или следствием, Мирон не знает, но это отличный вопрос для поиска на него ответа прямо сейчас, вместо мыслей об отсутствии смс от Гнойного. Помимо вчерашней «СФОТКПЛ НОМЕО МАШИНЦ ЧТОБ ТЕБЯ НЕ ПОХИЬЕЛИ КОКСИЧЕК РА НАЙТИ ТЕБЕ СВРБЛНЫЙ СТВОД ПО ДУШЕ НЕ ПОЛУЧИЛОСТ А ВОТ МИКРОФОН СТ ТЫ ОТКАЗАЛСЯ КАКОЙ ХОРОШИЙ ПАНЧ ПРОЕБАЛ С ОТСЫЛКОЙ К ТВОИМ УЕБАНСКИМ ПАНЧАМ ПРО ВЕДУЩЕГО ОТ ВЕДУЩЕГО», отправленной в нескольких частях просто. Его «Ты как?» остаётся без мгновенного ответа. Мирон запоздало думает, что нужно было добавить Славу в «Телеграме», там хотя бы видно, прочитано ли сообщение. Гаденькая мысль, что Гнойный снова пытается слиться тоже присутствует, но он списывает это на утро после вчерашнего алкопиздеца. Круги под глазами у него самого подстать пиздецу. Мирон заходит в комменты к последнему твиту, внутренне ухмыляясь набору «кто этот уебан, выёбывающийся на Окси», «ебать, братишка, земля тебе пухом» и «обсуждай меню с Джонибоем, говорят, он уже профи в этом нелёгком деле», и находит среди весьма однообразного месива разоблачений светоча отечественного постмодерна от его фанбазы и просто адекватных наблюдателей со стороны прикрепленную вчерашнюю фотку, сопровождающуюся, вопреки ожиданиям, множеством «сердечек» и мини дискуссией. Мирон бегло читает выяснения, кто из них больше «тру», и хуй бы с хейтерами, если бы не их ебаная уверенность, что он сам является главным хейтером Гнойного, и у них биф. Да, баттлы с «настоящим» конфликтом заходят гораздо лучше тех, что из спортивного интереса, факт, и приписывание ему бифов с каждым уебаном, строчащим в «Твиттере» или пиздящим на интервью, какой Окси нехороший человек, — добрая традиция, но в случае с Гнойным — нихуя не добрая. Рудбой «незаметно» наблюдает за ним, когда Мирон повторно читает квинтэссенцию тех самых адекватных комментариев от вежливых людей, аргументированных и спокойных, без неизящных матов и «мамку ебал, Оксимирон», без перехода на личности. Последствия вчерашнего отпускают, выпитые таблетки начинают действовать, и он решает сохранить полуправду — ради «хайпа, всё ради хайпа», ведь мнение юзеров с синей галочкой его волнует примерно так же, как комментарии хейтеров. Хотя есть хотя бы шанс прочесть, что Гнойный — хороший баттл-МС и может ему въебать. Да, точно может — такое мнение можно найти, если зайти к тем с кем у него односторонний биф. Впрочем, сказать, что Гнойный охуенен, он может и сам, вчера у него шикарно вышло, судя по сэлфи, но Мирон всё равно листает мнения, даже заходит к Хинтеру и пробегает бессмысленные твиты глазами, не вникая. Из отведённых им десяти минут прошло семь, а ответа от Славы так и не приходит. Молчание перетекает в разговор с Ваней ни о чём — о вчерашнем отрыве без деталей, он не спрашивает ничего конкретного, довольствуясь общими фразами, вроде «пиздато, Вань», но Мирон и рад. Ибо он не знает, что будет делать, спроси Ваня прямо «это Гнойный тебе так шею разукрасил?» Придумает красивую историю про Сонечку? Красиво уйдёт от ответа или расскажет все честно, с интересом наблюдая за реакцией? Ваня, убедившись, что он больше не собирается подохнуть, сообщает, что организует ему завтрак. Мирон не представляет, что он сможет найти на его кухне, кроме полуфабрикатов, что припасены для депрессивной фазы, и просроченного йогурта, но малодушно решает, что это сейчас не его забота. Потому что скорее всего Ване банально надоели его односложные ответы. Оставшись один, Мирон размышляет, стоит ли написать Славе самому ещё раз или позвонить. Впрочем, он не знает, что спросит, помимо, не выблевал ли ты свои внутренние органы после вчерашнего, Гнойный? Можно, конечно, предложить продолжить с того момента, где они дрочат друг другу в туалете, но исключить вариант, в котором Слава снова пытается отравить его какой-то дрянью. В ленте одни мемы про безнадёжные страдания по Оксане, и Мирон листает вниз, уже не различая чей твиттер, — сообщения уже не имеют никакого отношения ни к их предстоящему баттлу, ни к ним по отдельности, безынтересный поток грядущих концертов, новых синглов и прочего. Смысл их проходит мимо него — таблетки не отпустили, не иначе. Вместе с Гнойным. Похоже, «Девочку-пиздец» ты рановато написал. В голову приходит сумасшедшая мысль, как и все с момента, когда он вляпался в Гнойного. В пустом поле Мирон быстро вводит: @norimyxxxo Почитал сегодня комменты к «главной новости дня», и большинство из них о том, как я ненавижу Гнойного и всё с ним связанное. Так вот, хочу разубедить вас, друзья, — Гнойный очень талантливый чувак, и это будет не просто баттл, а «Историческая хуйня». Похоже, ему нравится раскачивать лодку, в которую влез вслед за Гнойным. Мирон отправляет твит, после чего снова и снова обновляет страницу, наблюдая за изменением количества сердечек в углу и первыми комментариями, но продолжается это недолго — входящий вызов от Жени. — Ты сегодня будешь в студии? — Конечно, почему нет? Что-то случилось? Кроме очевидного. — Думала, не сможешь встать после вчерашнего, а ты ещё и твиты строчишь, — Женя выдерживает паузу, и Мирон терпеливо ждёт, когда она продолжит. — В любом случае, приезжай ближе к обеду, Ваня тоже к двум-трём приедет, он как раз перенёс съемку на утро, чтобы разгрузить вечер, — ответ «я могу и сейчас» Мирон вслух не говорит, бессмысленно, он может, но они уже освободили утро, давая ему отоспаться, да и последний раз, когда он «мог», закончился полным рабочим днем для всех, ведь «мы не можем тебя оставить здесь одного». Женя прощается, напоминая напоследок о туре, который «вот-вот» и «не загони там себя окончательно до его начала». Хорошо, что не спрашивает о вчерашнем, и на том спасибо. До кухни Мирон добирается самостоятельно, и его почти не тянет блевать, а голова не грозит расколоться на мелкие части, как было сначала. Адреналин, колёса и мания — идеальное сочетание. Окно открыто, а в комнате накурено, хотя очевидно, что Ваня пытается проветрить. Он, тоже зависая в телефоне, ест разогретые в микроволновке наггетсы. — У меня через сорок минут съёмка, — отвечает он на незаданный вопрос. — Выглядишь куда лучше. Если что, аспирин оставил на столе. Есть хочешь? Мирон поспешно мотает головой — от еды его точно вывернет, и просто заваривает кофе. — Как понимаю, Гнойный теперь с нами? — ненавязчиво комментирует Ваня его твит. — Разве мы еще не решили этот вопрос? — резче, чем следует отзывается Мирон. — Я просто не думал, что ты устроишь это так быстро, да и Гнойный не выглядит как чувак, горящий вступлением в окситабор. — Хуй знает, — и действительно, «хуй его знает». Ваня тактично не продолжает тему и не просит объяснений, хотя явно не понимает, что происходит. Не ты один, бро. Вскоре он уходит, напоследок ополоснув свою тарелку и пододвинув к Мирону его остывающий кофе. Едва за ним закрывается дверь, Мирон набирает номер Гнойного по памяти. Тот отвечает не с первого раза, голос у него слабый и несчастный: — Отъебитесь от меня, блядь, — звучит даже жалостливо. Если для тебя это звучит как жалость, всё совсем плохо, Мирон. — Это я, — нарвавшись на молчание, он уточняет: — Оксимирон. — Да понял, что Оксимирон, я жду, что ты дальше выдашь, додик, или ты ждёшь извинений за посыл его мессейшества нахуй? — едва ворочая языком, выдаёт Слава. — Тогда прости, Кокси, не признал, думал, какой-нибудь Ваня или Андрей, может, Денчик накрайняк. Так что хотел? Если чё, вчера ты набухался в том баре, и я отправил тебя домой на такси, расплатился твоими деньгами, всё оки. — Вчера ты таскал мне «не подозрительные» колёса и дрочил, расплатился ты своими. — Таки не отшибло память? Лады, может, эту ачивку не проебал. Ещё одна пауза, Гнойный продолжает ждать. Спасибо хоть, что не начинает что-то в духе «это была ошибка» и «не звони мне больше». Что говорить, Мирон не имеет ни малейшего понятия. — Как ты, Слава? Звучишь совсем хуёво, — просто спрашивает он. — Вот кто бы говорил, а? Что сейчас, что в треках. — И это говорит мне <неймизрисуемхуи>. Где ты сейчас? — А тебе какое дело? Хочешь повторить наш вчерашний петтинг? Вести диалог, не зная, что хочешь сказать — само по себе тот ещё «пиздец». Особенно с Гнойным, когда каждое слово — два шага назад, в свою точку респавна, из которой вытаскивает банальная правда, «ты охуенен, давай дружить», возможно, что ему «нечего сказать» к лучшему. — Да, было бы неплохо, давай называй адрес. — У меня предчувствие, что это наёб, знаешь, всякие видеоблогеры ещё «пранком» называют, я тебе адрес, а туда Соболёв с дружком и камерой, «это социальный эксперимент, мы проверяли насколько вы далбайоб»… Не, мне и без этого хуёво. — Уже видел мой последний твит? — Как быстро с темы съехал! Что там, сообщаешь черни, как разъебёшь этого Гнойного после тура? Если там очередной гейский панч про «возьмёшь в рот» или «выебу», можешь мне так пересказать, чёт неохота в «Твиттер» заходить. — Скорее наоборот, какой Гнойный заебатый чел и как нехорошо думать, что я его ненавижу. — Это на иврите, а по-русски «отъебитесь от меня с этим Гнойным, похуй мне на него, лучше новый трек Фараоха зацените, вот где скрыт гений», да? — Зайди и прочитай. — Что ты там такое понаписал, что вслух сказать стесняешься? Аж интересно стало, щас второй телефон отожму и посмотрю, раз Коксичек такой настойчивый. В трубке слышно, как Гнойный возится «в поисках второго телефона». — Во, нашёл отличный ксиоми незапароленный, щас заценим. Вскоре воцарившая тишина заставляет Мирона пожалеть, что это не видеозвонок и он не может увидеть выражения лица Славы. — Ну как? — Ещё спроси, нравится ли мне. Что за ёбаную хуйню ты устроил, Коксичек? — Хуй его знает, разве не в этом смысл твоего антихайпа? Оксимирон улыбается, ситуация, бывшая дохуя мутной и вызывающей смутное беспокойство, кажется смешной, если не брать в расчёт этот противоречивый тон Гнойного, как тогда, в торговом центре. — Тебе уже штраф пора выписать за использование постиронии без сертификата, подписанного Замаем! — как бы то ни было, он быстро берёт себя в руки и возвращается к обычному постироничному тону, по которому не прочесть эмоций «как ни в чём не бывало». — Больше не зовешь в «Антихайп»? — А смысл? Ещё примешь приглашение, ты в последнее время ваще дикий, так что повторяю — не. — Так ты скажешь адрес? — после нескольких секунд обоюдного молчания, пытается Мирон снова. — Всё равно же не отстанешь, да? Хуже друзяшек, чесслово, скину смской. Что, блядь, творишь, жидяра, и не смей отвечать хернёй типа «не знаю», а? — Антихайп, скоро буду, Слава. — Ещё зашкварней, чел, — Мирон слышит улыбку, надеясь, что это хороший знак. Гнойный отключается, и вскоре телефон вибрирует, сообщая о входящем сообщении. Из квартиры Мирон выходит, не переодеваясь, наспех проверяет ключи и кошелёк, в лифте вызывает такси и дожидается машины уже на улице. Адрес оказывается достаточно далеко от места вчерашней вписки, хотя Мирону казалось логичным, что Гнойный останется ночевать где-то неподалеку. На месте он ещё раз звонит Славе: тот отвечает не сразу и ещё тише, едва не дотягивая до полноценного шепота. — Ты уже здесь, нихуя быстрый, подожди пять сек. — Я поднимусь. — Нахуя? Всё ок, я сейчас выйду. — Слава. — Что Слава? Клёво, что ты выучил моё имя, но… — Звучишь совсем плохо, так что лучше я поднимусь. — Вот нахуя, а? — Слава говорит так устало, что Мирону становится не по себе, беспокойство становится подавить всё сложнее, поэтому он говорит правду, она ведь так хорошо работала до этого момента, надеясь, что такой хуйни, как «волнуюсь за тебя», достаточно. — И ещё одна просьба: сказать номер квартиры и парадную. Гнойный после непродолжительного молчания начинает про «влюблённую поэтессу», но в конце концов сообщает нужное, как и каждый раз до этого. Постирония, или не одного Оксимирона неебически штырит, если между этими вариантами вообще есть разница. — Объяснишь потом разницу между антихайпом и оксидрочерством, — как на автомате говорит Мирон и сразу сбрасывает. Он, наверное, слишком провозился с Гнойным, но знакомый покерфейс представляет очень живо. Обшарпанную бордовую дверь открывает сам Гнойный, в застиранной футболке и своих вчерашних штанах, босиком, зато в тёмных очках, заляпанных ещё сильнее. И, если не обращать внимания на побелевшие костяшки пальцев, вцепившиеся в дверь, можно поверить, что «всё в норме». Он отходит в сторону, говорит «проходи» на приветствие, пропуская в плохо освещённый коридор с ободранными стенами и просит подождать пару минут. Славу неиллюзорно шатает, маска похуиста, дорожимая Гнойным, идёт трещинами, как в тот раз, в подворотне, под которой проглядывается непонимание пополам с раздражением. Разве что тогда, несмотря на алкоголь, Гнойный вернул себе самообладание, или что там у него отвечает за неиссякаемый похуизм и «всё так и должно быть, ты просто не выкупаешь, в отличие от меня, пидр», сейчас же остался один оскал и читаемое в каждом движении «я так заебался от тебя, Оксимирон». Не спасают даже солнцезащитные очки в помещении. Впрочем, что всё пойдёт по пизде, было ясно с момента, когда Гнойный отступил, без вопросов давая ему номер квартиры. Ещё раньше, когда прочитал твой твит и не получил требуемое объяснение ''прост''. У любого есть лимит на необъяснимую хуйню, и его исчерпан. Не такой уж он и похуист, как хочет казаться, и не настолько готов положить всё на алтарь постиронии. Гнойный оступается, и Мирон рефлекторно хватает его за локоть, не давая упасть. Возвращая себе равновесие, Слава резко вырывает руку из чужой хватки, кривится, как от боли. — Как же ты меня заебал, Коксимирон, серьёзно. Не хочется устраивать сцены «фанаточка не ценит внимание надежды грайма в России», как там правильно? Хотя на самом деле, ты получаешь удивительно, блядь, мало этих самых сцен, может, в этом дело, и ты зажрался ещё и в этом, жидок? В любом случае, за-е-бал, Окси, выкладывай какого хуя, а? От тебя и так башка трещит, так что какого хуя? — Слава говорит быстро и без пауз, лихорадочно, заканчивая свою речь очередным «заебал», и с каждым витком сложнее понять, что именно он требует. Спрашивает, задавливая своим двухметровым ростом, «как на баттле», тесня Мирона к стене в коридоре, за несколько метров до закрытой двери в комнату, разве что не прикасается к нему, ограничиваясь психологическим давлением. Для человека, путающегося в собственных ногах, получается у него отлично, лучше только бодро пиздеть, несмотря на плачевное состояние. «Что это за хуйня» — его всё же достало, и почему Мирон ожидал на порядок меньше, чем от той же «больше, чем семьи»? Надеялся, что Гнойный и так поймёт. Автобус без номеров, следующий хуй знает куда до следующей остановки посреди нигде, на которой ждать следующего. Все эти откровения биполярщика, легко подводимые под антихайп… Но нет, Гнойный стоит напротив него «заебавшийся» и при этом такой живой на фоне этих «мне на всё похуй, делай что хочешь, Коксимирон» или «в любом случае выйдет забавный троллинг». Такой охуенный. И, если у тебя встанет на готового прописать тебе в ебло, несмотря на его мелко дрожащие руки и сползший «образ похуиста», или как там было у Эрнесто, будет очень трушно, трушней, чем сам Гнойный. Какое достижение, Оксимирон. — Я уже говорил, насколько ты о х у е н е н, могу повторить. Его таки прижимают к стене, и рука Гнойного давит предплечьем на горло, ограничивая доступ кислорода, однако больше он ничего не предпринимает, стоит и неотрывно пялится своими заляпанными стёклами, возможно, думает найти ответы на его лице, но находит лишь нейтральное выражение, которое Мирону стоит достаточных усилий удерживать. Хотя ему и раньше говорили, что он ненормально спокойный и умеющий сохранять самообладание, ты даже биполярку ебёшь, чел, но большую часть времени это не больше, чем фарс, под которым пережевывание одной тряпки с сопутсвующими самоненавистью и жалостью к себе же, но сейчас ему действительно… — Прекрати нахуй скалиться, ебать ты упоротый, а? заебись. Насколько этот аргумент нелепо звучит от вечно ухмыляющегося Гнойного, он понимает и сам, упорно подавляет ухмылку, но не выдерживает настолько ироничной ситуации. — Нахуй тебя, просто нахуй. И даже не думай, что я от тебя отстану из-за такой мелочи, не на того напал, жидяра! Так что давай, выкладывай свои хитрые планы, обсудим всем классом, так сказать. — А нечего рассказывать, могу тебе ещё раз признаться, если ты за этим меня к стенке прижал. Гнойный кривится, убирая руку от его кадыка, опирается о стену и, кажется, заебался достаточно, чтобы не скрывать свои эмоции. — Сдался ты мне, нечего было выёбываться, и всё. И ты мне не признавался, «ты охуенен» и «твои треки меньшее говно, чем я предполагал» — не признания, а вообще хватит меня от ответа уводить! Даже не думал. Нет у меня ответа, кроме этого, разве что в любви тебе признаться? «Ты — мой серотонин, а не амброзия с нектаром», и как отлично старые треки на тебя ложатся. …«что в мании, что в депрессии вам кажется, фаза продлится вечно и эмоций, сильнее этих, вы никогда не испытаете». Этот автобус его вполне устраивает, и не ебёт. Разве что, не признание, да? А что его останавливает от этого «настоящего» признания, раз Гнойному оно так нужно? Подмечаешь каждое мое слово о тебе? — Так тебе нужно от меня именно «я люблю тебя»? Так бы и сказал. Я люблю тебя, Гнойный, других «хитрых планов» у меня нет, нечем больше делиться с классом. Слава продолжает неотрывно смотреть — ищет признаки лжи. С каждой секундой он кривится всё сильнее, и до Мирона доходит, что он просто усиленно сдерживает смех. И Слава смеется, как тогда в баре, но тогда он перестал достаточно быстро, сейчас же смеётся по-настоящему самозабвенно — это не истерика со смехом через слёзы, как ему второй раз показалось, и прячет голову на его плече. Этот театр абсурда пробивает и Мирона. Хорошо, что все остальные обитатели квартиры достаточно обдолбаны, чтобы ничего не замечать. Наконец Слава прекращает смеяться, отстраняется, поправляет сползшие очки, касаясь пальцами стекла, прячет образовавшуюся неловкость за ухмылкой. — Нахуй здесь торчать, найду свои кроссы и свалим, на улице продолжишь мне затирать, какого тебе надо. Не думай, что это спасёт тебя от ответа, просто здесь нас уже одноклассники подслушивают, щас ещё снимать начнут. Клёвая схема получилась, ты ж мне сам помог, ну и какой тебе баттл-рэп? — без остановки пиздит он. До двери Гнойный доходит без происшествий, открывает, жестом приглашая Мирона в комнату. Внутри запах блевотины, подмеченный ещё в коридоре, усиливается, на диване кто-то спит, Слава, не обращая на это внимания, ищет свои кроссы. На кресле рядом валяется плед, на полу — бутылка пива. Задумчивый взгляд Мирона Гнойный комментирует язвительным «всю атмосферу своим звонком разрушил», на что хочется ответить «как и ты мне», но Мирон удерживается. Слава и так постоянно ищет двойное дно в каждой фразе и выглядит действительно паршиво — бледный, с мелко трясущимися руками и мокрой футболкой. Кроссовки находятся под диваном, явно запиханные туда специально, на что Слава лишь разводит руками, иллюстрируя всем своим видом «хз, чувак, просто хз». Толстовку найти не удаётся, и Слава явно намеревается идти без нее, на что Мирон решительно снимает свою и протягивает ему. — Там ветер, не хватало ещё простыть в мокрой футболке. К счастью, Слава не сопротивляется. — Она без лого, наёбщик. На лестничной площадке Слава, захлопнув дверь, не удерживается от очередной подъебки: — Ну что, потащишь меня на свою хату? — А ты против? — Да мне без разницы, можешь прямо сейчас вызывать такси, знаю, оно у тебя на быстром наборе, жидяра, — по-прежнему через силу ухмыляется Слава. Спускаются они вместе и без происшествий, потому что Мирон следит за ним, опасаясь, что Слава оступится и полетит вниз по ступеням, а мысль о сложности удержания двухметровой туши, в случае чего, он воспринимает как несущественную. Слава даже придерживает дверь парадной по-прежнему мелко дрожащей рукой, причиной чего может быть все еще мокрая футболка под толстовкой. У Мирона одна надежда на тёплый салон и возможность дома снять с него эту облитую пивом хуйню. На улице Слава достаёт телефон из кармана и сигареты, под скептическим взглядом пытается самостоятельно прикурить, чудом не сжигая смартфон, но потрёпанная зажигалка приказала долго жить после показательной неудавшийся казни телефона. Благо, Мирон таскает с собой много сомнительно нужной хуйни, кажущейся в мании невероятно важной, среди которой оказывается и зажигалка. — О, ещё стафф! — которое по счёту напоминание, но беззлобное, скорее для проформы, потому что на улице при дневном свете Слава выглядит ещё бледнее и несчастнее. Курят они вместе: Слава протягивает свою тлеющую сигарету Мирону и прикуривает вторую. После он открывает твиттер нескольких «настоящих баттл-рэперов», некоторые из которых действительно баттл-рэперы, обновляет страницы в ожидании их реакции на твит Оксимирона, держа телефон так, чтобы им обоим было видно. Бесконечные обновления ни к чему не приводят, кроме нейтрального сообщения от Rickey F, что «аудитория вообще любит придумывать конфликты там, где их нет». Слава гордо объявляет это победой: — Коксичек даже Rickey F заставил до твиттера дойти! А я его — до «Youtube», скоро мы из него настоящего рэпера сделаем. Страницу Шокка он обновляет непрерывно несколько минут и на вопрос, что он хочет найти, кроме сообщения вроде «Оксанка совсем беззубая без него стала», огрызается: — Как чего? Откровений, как ты ему в любви признавался, опыт хочу сравнить, так сказать. — Я не признавался ему в любви и даже не ебался с ним. И ты определённо хочешь от него слишком много, Хинтер никогда не сольёт то, что ударит по его репутации, так что, всё что мог, ты от него дождался, дальше пойдёт в самоповтор. — И ты поэтому так жадно зыркаешь? Я скоро начну ревновать! И ваще тебе есть, что ещё мне сказать, или тоже в самоповтор пойдёшь? Ты на меня так же пялишься? И что за хуйня, жид? Теперь будем встречаться, доказав этим рэперкам, что баттл-рэп мёртв, и он для педиков с мамоёбами, а мы самые трушные? Тебе ж ещё нужно доказывать, что ты останешься тру борцом за культуру? Выйдет заебись, — выдавая все это, Слава совсем не выглядит, как человек, считающий что «выйдет заебись», и хуй разберёшь, он действительно не в восторге от идеи ставить друг друга в статусы «Вк», попутно строча камминг-ауты на 120 символов, или ему просто хуёво. — Недооцениваешь мой словарный запас, — со снисходительной улыбкой отзывается Мирон. Слава ведет плечом, ничего не отвечая на это, возвращается к телефону и неизменному количеству сообщений. — Так часто называешь меня жидом, что у меня возникают подозрения насчет твоего антисемитизма, — чтобы отвлечь его хоть чем-то, замечает Мирон, и получает в ответ целую тираду: — Нахуй капитализм, я не виноват, что жиды так отлично встроились в эту хуету, и нехуй мне лекции читать, потерпи месяцок-другой, на три раунда там раздели, как в баттл-рэпе. Я тебя и так Оксанкой перестал называть, дохуя просишь, жидок. Что сказать на это, Мирон не знает — да что угодно, антихайп, но Гнойный, вопреки своим же заявлениям, ответа и не требует, видимо, после того, как согласился поехать к Мирону, решил, что можно продолжать наводить искусственную недосказанность. Мирону всё ещё похуй, похуй к какому именно пиздецу привести свою жизнь, и это может стать его новым кредо. Когда они садятся в подоспевшее такси, Слава начинает читать комментарии вслух в связи с недостатком мгновенных реакций. На них пялится водитель — особенно на Гнойного, на что тот, конечно, не обращает внимания, отделавшись ворчливым «везде одни оксидрочеры». Он выходит первым, ждёт у подъезда, пока Мирон расплачивается. Поднимаются в лифте они молча, к счастью, красные цифры не сменяют друг друга мучительно долго. В квартире Слава спешно скидывает кроссовки, отодвигает их к обуви Мирона и проходит внутрь, комментируя гигантскую комнату: — Настоящий протест — снять квартиру, которую никто больше не снимет. Или ты её купил? Тогда ваще респект, — он подходит со спины, целует в шею, как вчера, но с другой стороны, где неповреждённая кожа. — Сосаться у нас определённо выходит лучше, чем разговаривать, так что нахуй твои манеры для фанаточек. Крышу срывает тут же: Гнойный, пришедший в себя и посылающий нахуй условности… Охуенен. И плевать, что он повторяется. Мирон перехватывает инициативу: разворачивается, тянет со Славы свою толстовку и наконец подсохшую футболку, кидает прямо на пол — не идти же сейчас до дивана. В квартире достаточно тепло, но всё равно без футболки чувствуется скованность, и, когда Мирон целует свой же засос, Слава резко дергает головой, инстинктивно уходя от прикосновений, но тут же запрокидывает ее, снова открывая шею с вчерашними следами. Мирон обводит языком каждый. Слава вздрагивает от щекотки, ёжится, хватается за него, притягивая ближе, и в этом жесте чувствуется его нетерпение. Мирон не торопится, продолжая неспешно его целовать, но Гнойный давит, ему неудобно стоять согнувшись, его ведёт, и он наконец стонет. — Сделай, блядь, уже что-нибудь, хватит лобызать мне шею! Если так нечем занять рот, отсоси мне, Коксичек, — бормочет он недостаточно твёрдо для реального призыва к действиям — с таким же успехом он может продолжить зачитывать однообразные комментарии из твиттера, Мирон не собирается отрываться от своего занятия. Не дождавшись реакции, Слава все-таки вырывается, целует в губы сам и трётся стояком, но хотя бы послушно двигается в сторону дивана, иначе они просто полетят на пол. Мирон старается не отрываться от него, но… …как же далеко и долго, очень долго — ебучие метры! Нахуя было соединять две комнаты, и нахуя было в мании сподвигать его на поиски жилья?! Оказавшись наконец на диване, они продолжают целоваться, Мирон тут же оказывается сверху и трется о Славу, чувствуя как крепко у него стоит от простых поцелуев и пародии на петтинг. — Как же у меня от тебя рвёт крышу, Слава. Было бы чему там срываться. Слава выгибается, вжимаясь в него ещё сильнее, хотя куда ещё сильнее, и долго не выдерживает: его выгибает ещё раз, и он, буквально впечатываясь в Мирона зубами, кончает ему в руку. После чего откидывается назад, замирая в своих нелепых очках. Мирон усмехается: ебучую футболку снять успел, а до этой хуеты руки не дошли. Он исправляется, небрежно бросает очки на журнальный столик, продолжая двигать бедрами, и Славе остается лишь щуриться своими как всегда словно обдолбанными глазами, смотря на него. Мирон кончает от этого абсолютно вштыренного взгляда. Сперма неприятно подсыхает на одежде и левой руке — Славе он хотя бы додумался расстегнуть ширинку. Нужно переодеться, но Слава усмехается бледными потрескавшимися губами, и Мирон наклоняется для еще одного поцелуя. Друг от друга они отрываются, когда воздуха в лёгких почти не остаётся. Мирон наконец встает, смотрит на Славу, уставившегося в потолок, и уже думает притащить ему одеяло, оставив в покое, потому что выглядит тот всё так же хуево. Но Слава оживает и слишком резво для человека, которого шатает при каждом движении, поднимается следом. — Даже не думай сбежать, вытащил меня с трушной бесплатной хаты и хочешь дать дёру? Совсем охуел?! Не-е-е, со мной не прокатит, Коксимир-о-о-н, — он вцепляется в руку и шепчет, едва не касаясь губами. — Будем с тобой отрываться, нахуй то, что ты так гордо называешь работой. Все равно треки не пишешь, и правильно, после твоих последних, тур откатаешь хоть под коксом. Твоим фанам же похуй, главное живой! У тебя должно быть что-то для веселья, не разочаровывай меня, ты ж совсем отшибленный, еврейский бог наказывал делиться с ближним, — сбивчиво говорит и говорит он. Кажется, «Гнойный, ты совсем плох» тогда Мирон сказал слишком рано. Слава утыкается куда-то в плечо, мажет губами по коже, продолжая сбивчиво шептать, сбиваясь под конец в совсем бессвязный бред, сильнее впиваясь короткими ногтями. Он такой опустошенный, впервые за время их знакомства, умоляющий за каждым словом, что притянуть его к себе, крепко обнимая свободной рукой и сжимая его пальцы, просто необходимо. — Никуда я не собирался в ближайшее время, — безнадежно врет Мирон, малодушно припоминая сейчас слова своих друзей. Отдохни, не перетруждайся, мы отлично справимся без тебя, вот дождемся твоей ремиссии и тур откатаем. Глупо уверять Гнойного в банальнейшем «всё будет хорошо», попутно мысленно перекраивая планы под «веселье», которому определённо лучше для них заключаться в паре часов сна. Все равно из стимуляторов у него лишь алкоголь и антидепрессанты с литием. Между тем, Слава оживает, отрывается от него, пялится своим ненормальным взглядом с зрачками, кажется, стремящимися полностью закрыть светлую радужку, и снова, не ощущая сопротивления с его стороны, возвращается к траханью его рта языком, отдалённо напоминающему поцелуй. И кто из них двоих совсем отбитый? Дышать тяжело, Мирон чувствует, как из лёгких выкачали весь воздух, не давая сделать ни единого вздоха, но Слава выглядит не лучше, предлагая оторваться. «Оторваться» заканчивается ещё одним раундом — к счастью, без алкоголя, от одной мысли о котором их обоих тянет блевать, и Слава наконец отрубается на диване, поэтому Мирон не так сильно опаздывает на «расхваленную» им работу. Не долго думая, он оставляет записку, прежде чем уйти, но, словно этого мало, уже из машины пишет еще и смску. На всякий случай.