Неделя дазацу 2: день второй. Смерть главного персонажа.

      Это был частный сектор Йокогамского кладбища, принадлежащий Портовой Мафии; толпа людей прошла по тропинке меж деревьев, поднялась на небольшой холм, ступая тихо, но торопливо, и вскоре им открылся вид на синее море, плещущееся где-то внизу, у скал. Чуть дальше единственного стоящего здесь белого могильного камня столпились мафиози, окружившие открытый гроб — все уже были готовы проститься с усопшим.       Было до отвращения солнечно и жарко, будто погода не разделяла их общего траура.       Ацуши не был готов.       Враги сегодня не были врагами. Акутагава был необычайно печален, но скрывал это за лживой собранностью — хотелось бы Накаджиме уметь так же. Щелчок — и ничего не чувствовать. Но он чувствовал, ощущал комок колючей тревоги в животе, перекручивающийся, стягивающий желудок, вызывающий тошноту. У него не было сил. Его мысли были заняты другим — лишь бы забыть о том, где он и на чьих он похоронах.       Мафиози расступились. Босс и президент поклонились друг другу. Теперь, когда все были в сборе, священник мог начать читать молитву, но Ацуши не слышал его слов — в голове была пустота, а все внимание было сосредоточено на покойнике.       Дазай был в черном костюме и белой накрахмаленной рубашке с черным галстуком, он лежал в гробу, обитом белым шелком, а вокруг него ярко пестрели алые ликорисы, перешептывающиеся о смерти.       Похороны Осаму были оплачены еще при его жизни в Портовой Мафии, поэтому от начала и до конца ими занимался Мори Огай. Все члены Агентства были приглашены, и топор войны никто из них не торопился отрывать — в этом не было совершенно никакой надобности. Дазай был их общей потерей. Кое держала за руку малышку Кеку, Ацуши стоял рядом, по правую руку от Куникиды. Безликих подчиненных в темных солнцезащитных очках не было — Осаму не хотел многолюдных пышных похорон. Когда-то он даже настаивал на кремации, не желая гнить, как гнил всю свою жизнь, но Мори был верен традициям Мафии.       Дазай совсем не выглядел мертвым — свежий цвет кожи, умиротворенное выражение лица, будто он всего лишь спит — Накаджима не верил, не верил в его смерть. Он беспокойно оглядывался по сторонам, чувствуя небывалой силы тревогу, можно сказать, предчувствие, и, ведомый порывом, сделал шаг вперед. Куникида положил руку на его плечо.       — Ацуши. Не надо.       Кека тоже удержала его, взяв его ладонь в свою, посмотрев на него краем глаза.       — Он живой, — отчаянно зашептал, порываясь подойти к гробу, — я чувствую...       Доппо тяжело вздохнул, достал лист из внутреннего кармана пиджака и материализовал его за своей спиной, вкладывая в руку парня таблетку.       — Проглоти и успокойся. Пожалуйста. Я понимаю, тебе тяжелее всех, — тихо говорил Куникида, — но тебе нужно это пережить. Нам всем.       Когда Накаджима поднял ладонь, глядя на таблетку, он заметил, как сильно дрожали его пальцы. «Хорошо». Юноша проглотил лекарство и прикрыл глаза. Облегчение было скорым и тяжелым — его будто пригвоздили к земле, зато чувства наконец-то исчезли. Больше никакой боли...       Рюноске хмуро посмотрел на него и цыкнул. Жалкое зрелище.       Хотя внутри него тоже бушевала буря, которую он едва ли мог сдержать.       Когда священник закончил, а гроб закрыли и опустили в землю, всем раздали по розе, чтобы каждый мог бросить одну в могилу Осаму. Когда пришел черед Ацуши, он услышал сердцебиение, но не смог разобрать, его собственное оно было или же чужое, доносящееся из-под тяжелой гробовой крышки, такое тихое, что услышать его можно было только с помощью тигриного слуха, поэтому стиснул зубы и вернулся в компанию детективов.       Земля посыпалась сверху — Накаджиме казалось, будто землю сыпят на него. Внутри было так пусто, и парень был бы совсем не против того, чтобы эту пустоту заполнили землей, кровью, хоть чем-нибудь.       «Дазая... больше нет?..»       Ацуши не верил в происходящее, не осознавал, терялся в собственном воспаленном разуме. Он не помнил, как его отвезли на поминальную трапезу, не помнил, как его проводили до дома, как помогли ему поесть — на поминках он не смог съесть ни рисинки — и накормили снотворным.       Дни смешались в серую кашу — Куникида таскал его где-то, стараясь отвлечь, Акико пичкала его таблетками, но не было проку, пока Накаджима не стал есть их пачками. Его поглотила апатия. Он едва ли мог самостоятельно заниматься работой, Агентство только-только оправлялось после инцидента со Змеями, и Ацуши дали небольшой отпуск, поручив Кеке следить за его состоянием. Преимущественно парень отсиживался дома, почти не ел, а когда голод доставал, он радостно думал: «О, я могу позвать Дазай-сана в кафе...» И тут же осознавал, что больше никогда не сможет его никуда позвать.       Он не плакал — больше не мог.       Он устал жить с чувством, будто весь мир его обманул.       Его не могли отвлечь ни прогулки, ни развлечения. Они с Кекой изъездили Йокогаму вдоль и поперек, но нигде Накаджима не смог найти места, где ему стало бы хоть немного лучше. Кроме могилы Осаму, конечно. Приезжая туда, вставая у его могильной плиты, он не чувствовал под землей ничего и был уверен, что Дазая там нет, что он жив где-то, а его похороны были сфабрикованы.       Каким облегчением было узнать это наверняка!       Проснувшись в один из серых дней, Накаджима наконец-то увидел солнце — Осаму лежал на его футоне в его одежде и сладко сопел, положив под голову руку.       — Д-дазай?.. Дазай-сан? — зашептал Ацуши неверяще, и сердце его забилось быстрее, и он захлебнулся счастьем, что мгновенно ударило в глотку. — Дазай-сан, проснитесь!       Он потряс мужчину за плечо, и тот недовольно приоткрыл один глаз, пряча лицо в футон.       — М-м... Еще пять минуточек...       Этот голос. Он так соскучился по нему за эту неделю, он слышал его во снах и все хотел еще раз услышать, как нежно Осаму зовет его «Ацуши-кун»...       — Из... Извините, но я не могу не сделать этого! — заранее извинился юноша и прильнул, крепко обнял семпая, зная, что тому это не понравится, но не имея возможности сопротивляться порыву. — Простите, простите, — слезы брызнули из его глаз, — я не...       — Ацуши-кун, — и от его слов Накаджима задрожал, — прекрати извиняться. Наверное, мне стоило предупредить хотя бы тебя. Да?       Макушки коснулась чужая забинтованная рука, стала гладить, трепать прядки, и Накаджима вовсе расслабился, прижимаясь к чужой груди, не чувствуя сопротивления. Пока он может... он не отпустит. Живой, теплый, такой ласковый и понимающий, ох, как он скучал по нему, как хотел вновь вдохнуть его запах полной грудью, почувствовать успокоение и умиротворение.       — Я н-не смог бы... справиться без вас... Если бы это была правда, — надрывно шептал Ацуши, давясь комом в горле и тихо плача. — Я бы не...       — Ну, тише.       Дазай, стиснув зубы, терпеливо обнял его, но все-таки довольно скоро отстранился — Накаджима мог его понять, поэтому не стал вновь сжимать его в кольце рук. Личное пространство было важно для Осаму, он помнил, он не хотел доставлять ему больше дискомфорта, чем уже доставил.       — Ты не помнишь, что было вчера вечером, не так ли? — спросил Осаму, усаживаясь и зевая. — М-мн... Ладно. Давай еще разок, Ацуши.       И он рассказал о том, что во время противостояния со Змеями ему пришлось сотрудничать с Мафией, и именно это привело к фальсификации его смерти. Эти преступники... по-настоящему ненавидели Агентство. Что немаловажно, сильнее остальных их интересовал Дазай — в далеком прошлом он хорошенько им поднасолил, и с тех пор они готовились к тому, чтобы заполучить его, отомстить ему и, наконец, забрать его жизнь — пусть даже вместе с собой. Их главным оружием стали наркотики, блокирующие способности. Детективы, попавшие под удар, долго отходили от них, даже Ацуши довелось оказаться под их воздействием.       Столько трупов осталось позади... Все оказалось настолько серьезно, что вопрос об аресте преступников прекратил так сильно волновать детективов — никто не чурался убийств, слишком много потерь они понесли. Половину клерков вырезали, словно ягнят на бойне, одну девушку даже повесили в офисе на ее собственных кишках, обмотав их вокруг ее шеи, и это стало последней каплей — те, кто еще мог ходить, отправились на рейд. Это противостояние приобрело личные счеты.       Осаму убивал и клял себя, что не убил этих подонков раньше, жажда вырывать сердца спустя столько лет вновь овладела им — мужчина слишком долго выстраивал свою новую жизнь, чтобы вот так просто расстаться с тем, что заняло определенное место в его гнилой душе.       Когда со Змеями было покончено, нужно было сыграть похороны Дазая, чтобы у дезертировавших не осталось причин вновь сбиваться в кучу и готовить новый план. С самого начала он был их целью. Нет цели — нет проблем. Мафия тоже получила от этого свою выгоду — мужчина, что создавал тот наркотик, теперь был мертв, и угроза ослабления их эсперов пропала. Осаму поблагодарил Ацуши за то, что он убил того преступника, хотя юноша этого... не помнил.       Теперь Дазаю нужно будет скрываться, потом он возьмет новое имя и, быть может, вернется. Мафия больше ему не содействовала, и, покинув гроб, он не знал, куда ему идти, долго скитался, потом плюнул и решил довериться Накаджиме, доверить ему свою жизнь и судьбу Агентства.       Ацуши с упоением слушал его и в конце повествования серьезно кивнул.       — Можете жить у меня, сколько захотите. Я вас не раскрою. Только... вам нужно быть осторожным...       — Я знаю, Ацуши-кун. Знаю.       И на душе стало необычайно легко — он жив, он рядом, и, Боги, он так ему доверяет... Накаджима ни за что его не подведет.       Тревога наконец-то отпустила его, Ацуши даже смог подняться на ноги и не упасть от слабости, хотя голод и недосып явно сказывались. Он сходил в магазин, приготовил им еды, и остаток дня они провели вместе, за разговорами и чтением книг. Было волнительно вновь лечь с ним на один футон, под одно одеяло, зная, что на Дазае его одежда и свой сон он доверил именно ему. Отчего-то Накаджима чувствовал смущение, сердце быстро билось в груди, и хотелось еще раз обнять мужчину — в голове так и билось: «Не отпускать, не отпускать!» — и парень разрывался, не зная, сможет ли он сдержаться.       Проснулись они все равно в обнимку.       Видя чужое лицо напротив своего, Ацуши умирал от нежности, и мысли о том, что это неправильно, даже если и появлялись, то упорно игнорировались. Он подался вперед, коснулся чужих губ своими и надолго задержался, не веря, что сделал это, что позволил себе так много. Осаму не отвечал — то ли слишком крепко спал, то ли слишком упорно делал вид, в любом случае Накаджима остаток дня провел с Кекой, пытаясь убежать от своего стыда, и долго не хотел возвращаться домой, боясь последствий.       Вечером оказалось, что Дазай тогда не спал. Когда Ацуши вернулся, он откровенно пошутил, что мог бы научить его целоваться по-настоящему, а, осознав, что юноша воспринял это слишком серьезно, смутился сам, но понес за это ответственность.       Целовался Накаджима неуклюже, но очень упорно, стараясь изо всех сил. Такое нельзя было не поощрить, и поцелуй затянулся, переворачивая все внутри, Осаму даже не заметил, как позволил Ацуши цепляться за него и обнимать — неужели мальчишка чувствовал к нему что-то настолько сильное? Неужели Накаджима скучал не только потому, что Дазай протянул ему руку тогда, когда все отвернулись, а потому, что хотел держать его руку в своей и никогда не отпускать? Какая светлая наивность...       — Ацуши-кун... — Осаму оторвался только, чтобы подтянуть его повыше и усадить на своих коленях, сцепляя руки на его пояснице. — Ближе...       Накаджима прижался, с упоением переживая эти головокружительные чувства, прильнул, целуя смелее, сплетаясь языками. Той ночью никто из них не смог позволить себе зайти дальше.       Но с тех пор дни они начинали объятиями, которых Дазай больше не чурался, а ночи заканчивали поцелуями, сладкими и нежными.       Отпуск закончился. Ацуши пришлось вернуться в Агентство, и Осаму совсем не был против того, чтобы на время работы парень его запирал, благо, занять себя он знал, чем. Приподнятое настроение Накаджимы приятно удивило Куникиду, и он, глядя на вроде бы недавно потерянного паренька, сам находил в себе силы двигаться вперед. Ацуши мотивировал своим нескончаемым светом — он сиял даже после такой трагедии, и все детективы, угрюмые и сломленные, равнялись на него.       К концу дня юноша купил саке и крабовые консервы, чтобы порадовать Дазая, они выпили, поели и вновь окунулись друг в друга, опьяненные алкоголем и близостью. Вплетаться в чужие волосы, чувствовать руки на себе, притягивать ближе, попеременно перехватывая инициативу... Накаджиме было тяжело признавать, но ему пришлось. Он не просто наслаждался физическими ощущениями — черт возьми, он был по уши влюблен.       — Ацуши-кун, ты ведь понимаешь, что скоро мне нужно будет уйти? — Осаму гладил парня, уткнувшись носом в его висок, и прижимал к груди, тонко улыбаясь. — Наверное, было бы неплохо несколько лет провести с тобой, взаперти, но... Ты знаешь. Я так не смогу.       Накаджима сдержанно кивнул, обнимая мужчину крепче.       — Да. Но... Зная, что вы живы где-то там, далеко, и однажды вернетесь... я переживу, — шепнул Ацуши. — Пожалуйста, обещайте, что вернетесь.       Не было мысли страшнее той, где Дазай оставил его навсегда.       — Обещаю, А-цу-ши-кун. Давай еще по глоточку.       Они сели, прижимаясь друг к другу плечами, разлили саке по сакадзуки и, сплетя руки в локтях, выпили, последние капли разделяя в поцелуе. В груди было так тепло, и Накаджима не мог понять, от алкоголя это было или от любви, что терзала его искалеченное сердце — он и мечтать не мог о нежности Осаму, но, получив ее, парень понял, что нет ничего желаннее на свете.       Дазай нарушил свое обещание.       Ацуши пришел в Агентство, вновь полный сил и желания работать — на душе не было тревог, боль не отягощала разум, и казалось, ничто не сможет испортить его настроение. Куникиде позвонили. Он ответил с серьезным выражением лица, как всегда отвечал на звонки клиентов, но с каждым мгновением оно все омрачалось и омрачалось. Доппо посмотрел на Ацуши.       — Да, конечно. Думаю, мы справимся с этим. Нет, все в порядке, помощь пока не нужна, спасибо. До свидания, Мори-сан.       Он повесил трубку. Накаджима напрягся — босс Мафии?       — Что случилось? — обеспокоенно спросил юноша, поднимаясь со своего места, и подошел ближе. Куникида глядел на него с сожалением и... неверием.       — Могила Дазая пуста.       Это прозвучало так, словно Доппо обвинял его в этом. Ацуши знал, почему она опустела, но он не мог раскрыть эту тайну, не мог предать Осаму... только что-то не сходилось. Мафия помогла ему выбраться из гроба, почему же она обеспокоена его отсутствием?       — Куникида-сан...       Доппо молчал, не в силах подобрать слова, которые нужно было сказать и которые не ранили бы Накаджиму.       — Ацуши, — тихо сказал он, необычайно мягко. — Скажи мне честно. Он ведь... жив, да?       Парень закусил губу, делая короткий кивок и опуская голову.       — Он просил не говорить, — шепнул Накаджима, обнимая себя. — Это важно. Если кто-то узнает, что он жив, Змеи вернутся...       — Вот как. — Куникида замолчал, будто что-то решая для себя, и положил ладонь на плечо юноши, приобнимая, направляясь с ним в сторону выхода. — Можешь проводить меня к нему? Нам с ним нужно поговорить. Если дело настолько серьезно, поверь, я должен быть в курсе, понимаешь?       — Д-да... Хорошо. Извините, что не сказал сразу, но я пообещал, я...       — ...Не переживай. Идем.       До общежития они доехали до обидного быстро. Ацуши не знал, о чем они будут говорить, боялся, что это обернется чем-то плохим, что Дазай возненавидит его за раскрытие его тайны. Но Куникида был прав. Он должен был знать.       Накаджима повернул ключ.       Они с Доппо разулись и вошли, Дазай спал, бутылки из-под сакэ и консервные банки до сих пор лежали рядом с футоном — Ацуши не потрудился их убрать, а Осаму, видимо, было лень. Куникида в ужасе закрыл рот ладонью и отступил на пару шагов, не веря своим глазам — Накаджима и вправду сделал... это?       — Ч-что... Что такое? — запаниковал парень, глядя на ошарашенного Доппо.       Тот опустил руку, развернулся к нему и взял его за грудки, начиная его отчаянно трясти.       — Ацуши-кун, это ненормально! Ты понимаешь, что ты натворил? Ты понимаешь?!       Но Накаджима не понимал и тупо смотрел сквозь него, чувствуя горечь на корне языка.       — Я знаю, это тяжело! — мужчина практически кричал, и Ацуши боялся только, что он разбудит своими криками Дазая. — Это переходит все границы! — Неужели он знал, что Накаджима проводил с ним вечера за поцелуями?.. Неужели он... презирал его за это? Но нет, кажется, дело было в другом. — Осаму мертв! Он мертв, и его не вернуть! Ты не видишь!? Ты не помнишь!? Ацуши, на его могиле обнаружили тигриные следы! Ты забрал его и жил иллюзиями — взгляни на него! — От отчаяния Доппо чуть ли не плакал, он указал на спящего мужчину, и Накаджима медленно перевел взгляд на Дазая, долго моргая.       Живот скрутило тошнотой.       Он наконец почувствовал запах.       Футон был влажным и желтым от трупных жидкостей, и Ацуши не мог поверить, что несколько дней спал на нем, не замечая этого. Кожа Осаму была зеленоватая, местами черная, но большую часть его тела закрывали бинты и одежда Ацуши — верно, когда он принес его к себе, он выкупал его и переодел в свои вещи. Веки мужчины были приоткрыты, но его глазные яблоки подсохли и продавились внутрь. Хорошо хоть насекомым было неоткуда взяться — иначе личинки давно уже копошились бы в его глазницах. Гниющее, разлагающееся, раздувшееся тело... Накаджима не мог поверить своим глазам.       — Ты сам видел его смерть, Ацуши-кун. А потом убил Миямото, главаря Змей, который делал те наркотики, который убил его, — сказал Куникида, отпуская его, вжимающего в лицо ладони, тихо плачущего, бьющегося в немой истерике. — Я знаю, это то, что тебе хотелось бы забыть... но прими реальность. Тело нужно вернуть. Обойдемся без полиции — люди Мори-сана сами прекрасно справятся. Тебе стоит переехать к Кеке на время и...       Накаджима не слушал его, не слышал. В ушах звенело, а в голове было оглушающе пусто — он несколько дней жил в спокойствии, сплетая с Осаму пальцы, он льнул и прижимался к нему, целовал его шею... а на самом деле лобызал гниющую кожу, норовящую соскользнуть с разлагающихся мышц.       Ацуши рванул в ванную, склоняясь над унитазом, и выблевал сегодняшний обед, не в силах удержать его в себе. Упав на холодный пол на колени, он громко зарыдал, вплетаясь пальцами в свои волосы, оттягивая их, царапая ногтями кожу головы — ему было мерзко от жизни, от самого себя, от своих чувств и галлюцинаций. Ему даже захотелось умереть.       Он не мог... Не мог без Дазая.       Не фальсификация. Даже не самоубийство — а Осаму ведь так хотел уйти из жизни вместе с милой девушкой, и пусть Накаджиме это не нравилось, он уважал его мечту и мысленно готовил себя к тому дню, когда мужчина обретет свое счастье в загробном мире. Не так. По-другому.       Парень вспомнил — Мори поблагодарил его за то, что он растерзал убийцу Дазая. Наверное, месть сладка, но Ацуши чувствовал только боль.       Его смерть... Он едва ли помнил, как это было.       Отрезаны от группы. Глубоко под землей. В крови плескался наркотик, созданный с помощью способности, и регенерация не могла так сразу избавить его от аффекта — Тигр, конечно, боролся изо всех сил, но для этого нужно было больше времени, чем если бы ему пришлось справляться с лошадиными дозами морфина или дроперидола.       Ацуши трясло. Во рту было сухо, как в пустыне, голову адски кружило, и он не мог подняться — ноги его совершенно не держали. Дрожь в руках, отсутствие каких-либо сил; все, что юноша мог — тяжело дышать, судорожно хватая ртом воздух, опираться о стену спиной, делая над собой усилие, чтобы держать глаза открытыми, и беспомощно наблюдать за своим отчаянно сопротивляющимся семпаем. Происходящее ускользало от сознания. Брыкающийся Дазай, слабеющий на глазах, мужчина, держащий его за руки — фиолетовый костюм на нем был порван, испачкан и заляпан кровью, виднелся даже след от пули на груди, но, к сожалению, бронежилет его спас. На его руке была намотана колючая проволока — насколько Накаджима помнил, не так давно она была на бите, которой он хотел размозжить Осаму черепушку.       Но теперь все подходило к концу, рушилось прямо у Ацуши на глазах.       — Подонок... — шептал преступник, глухо и сильно припечатывая Осаму к стене, и на грязно-серой поверхности остался кровавый след, когда Дазай, дрожа, сполз на пол.       Этот взгляд Накаджима вряд ли когда-нибудь забудет. Боль, страх и отчаяние, в раскрасневшихся от полопавшихся капиллярах глазах можно было даже заметить слезы, наливающиеся крупными бусинами и стекающие по лицу, смешиваясь с кровью и пылью. Осаму казался совсем беспомощным, и ничего ужаснее этого Ацуши еще никогда не видел — даже Куникида, сжимающий губы, скрипящий зубами, сходящий с ума от того, что ему пришлось противостоять детям с автоматами, мерк перед ним.       — Я хотел, чтобы твоя смерть была красочней... Чтобы зрителей было больше!.. — зло бормотал мужчина, поднимая Дазая за волосы. — Впрочем... и так сойдет, — он скрипнул зубами, сматывая колючую проволоку с руки, и обогнул ее вокруг тонкой забинтованной шеи, крепко затянул, не жалея своих пальцев.       Осаму хрипел, хватаясь за его руки, закатывал слезящиеся воспаленные глаза и судорожно дергался, из последних сил пытаясь вырваться. Бинты начали окрашиваться в красный, единственные слышные в коридоре звуки — его хрипы, свистящее кряхтение, шорох изорванного плаща и стук ног о холодный пол. Смерть Дазая была долгой и мучительной, как его убийца и хотел, продолжая душить его с явным мерзким удовольствием, клокочущим в сердце. Кровавая пена потекла из уголка рта Осаму, он больше не сопротивлялся — его стеклянный взгляд был обращен к потолку, а его мучитель все продолжал, вдавливая проволоку все глубже и глубже.       Накаджима только плакал — не дрожал, не всхлипывал, даже не менялся в выражении лица — и больше ничего не чувствовал. Ни искусанные в кровь губы, ни ком в груди, ни трещащие виски — осталась только тошнота, и его вывернуло так, что он даже не успел повернуть головы, и рвота вместе с желчью хлынули на его ноги, растекаясь кроваво-желтой лужей. Мужчина наконец отпустил Дазая, отпихнул его труп ногой подальше от себя, так брезгливо, будто отталкивал гниющую мерзкую падаль, и тяжело вздохнул.       Они остались одни. Темный коридор подземного бункера, кислый запах переваренной пищи и металлический — крови, последние двое выживших на целое здание и отрешенная тишина. Ацуши не знал, когда приедут детективы и приедут ли вообще. Он даже не мог подумать о том, что Осаму убили на его глазах — в голове было обременительно пусто, и ни единую мысль не представлялось возможным переворочать в сознании.       Воспоминания обрывались на этом моменте — Тигр завладел его телом, намеренный выжить несмотря ни на что.       Потом ему рассказали — он притащил из этой глуши труп Дазая, неся его в окровавленной пасти, и рухнул от бессилия, когда только вошел в офис Агентства. Тигр думал, что сможет помочь. Но реальность оказалась настолько тяжелой, что его хозяин начал сходить с ума.       На тот момент питать его желания и надежды иллюзиями было единственным верным решением.       — Ацуши-кун, тише. Послушай меня.       Куникида опустился рядом со стаканом воды — хотел дать попить, хотел дать таблетку — но Накаджима крупно дрожал, не в силах услышать. Тигр вновь манипулировал его воспоминаниями, чтобы защитить.       В тот же день тело Осаму переодели обратно в костюм и вернули на его место.       А беспамятного отрешенного Ацуши отдали в заботливые руки Йосано — им нужно было долго работать, чтобы вернуть юноше нормальную психику.