Сила притяжения

Наверное, глупо сидеть в четырех стенах душного бара дешевого отеля в одном из самых красивых городов мира… Вернее, не то, чтобы дешевого, а обладателя громкого статуса «пятизвездочный»: с вершиной, уходящей куда-то далеко в небо; самым настоящим швейцаром у входа; стенами, ослепляющими своей белоснежностью; и не менее белозубыми улыбками персонала, которыми они одаривают дорогих гостей. Очень дорогих, если перевести двухнедельное проживание в денежный эквивалент. Да и сам бар, не то, чтобы действительно душный, а хорошо кондиционируемый и вполне себе уютный… Но как доказать все это насквозь зачерствевшей душе, неспособной радоваться и чувствовать? Бэкхен, облокотившись локтем о барную стойку, цедил мелкими глотками виски, даже не чувствуя терпкой горечи, которая по идее должна была оставаться вязким послевкусием на языке. На душе было гораздо горше… — Понимаешь, почему она меня бросила? — спросил он, прекрасно зная, что парень по другую сторону стойки, с высветленными жарким солнцем волосами и невинностью во всем облике, неподобающей распространителю алкогольных напитков (пусть и на законных основаниях), слушает его исповедь. — Я ее «ни-ког-да не лю-бил»! Представляешь? Так и сказала! Я!!! Ее!.. Видите ли, я ей шуб не дарил, на моря не возил, драгоценностями не осыпал, а значит, никогда не любил… Во как! А я, я… — он вытащил из внутреннего кармана пиджака изрядно помятую фотографию, и все же всхлипнул, утирая скользнувшую по щеке соленую слезинку. Алкоголь его всегда чересчур сентиментальным делал, а тут еще и повод имелся уважительный. — Вот скажи, разве ж в драгоценностях любовь? Опустевший бокал со звонким стуком ударился о барную стойку, показав задумавшемуся бармену прозрачное стеклянное дно. Правда, убрать его он не успел. Быстро одумавшийся Бэкхен, заподозрив, что его эмоциональный жест могут понять слишком буквально, поспешно добавил: — Повторите, пожалуйста! Исин, как гласил серебристый бэйдж, аккуратно застегнутый на белоснежной рубашке, с закатанными по локоть рукавами, окинул задумчивым взглядом позднего посетителя, словно решая, стоит ли исполнить просьбу, или пора уже стелить место для пьянчужки под барной стойкой: — А ты любил? — Любил! — Сильно, наверное, любил? — Бармен все же заказ решил выполнить, но по-своему, взял чистый бокал, до краев его наполнил, и протянул страдальцу: — За счет заведения. Бэкхен, который вообще-то заказывал совсем другое, и хотел уже было возмутиться по этому поводу, а особенно, ядрено-розовым цветом напитка, который и держать в руках то стремно, если ты не в пустой темной комнате с зашторенными окнами, лишь печально вздохнул: — Сильно! Я ж для нас уже даже «гнездо свил»! Вот как я ее люблю! Любил… Ни для кого так не старался, а для нее… — Свил? На дереве? Смех служащего был в данной ситуации не уместен, но Бэкхен не стал обижаться. Глупо обижаться на людей, только за то, что им больше повезло в жизни: — В пентхаузе. — Действительно сильно, — бармен присвистнул, небрежно отмахиваясь от пьяного посетителя, пытавшегося привлечь его внимание с другой стороны стойки. Что было крайне не профессионально, но мало заинтересовало изливающего (вернее, заливающего) горе парня. — Только почему ты тогда сейчас здесь, а не с ней? — Ну что не понятного? — Бэкхен задумчиво посмотрел сквозь стакан на свет, пытаясь определить содержимое, и решил претензии не предъявлять. Тем более напиток оказался на удивление вкусным и, что немаловажно, забористым. А его цвет… возможно хоть он сумеет немного разбавить клубящуюся на сердце непроглядную тьму. Хотя бы до грязно-серого. — Назло ей и поехал. Хотел еще с собой ее лучшую подружку прихватить, чтобы месть получилась приторно сладкой, но денег не хватило. Пентхаус купить — это не собачью будку построить. — Да какая же это любовь, если ты за нее даже побороться не хочешь? — Бармен вытащил из-под стойки стеклянную бутыль с розовым содержимым и наполнил второй бокал, после чего, сделав небольшой глоток, словно в экстазе закатил глаза. Бэкхен, глядя, на это дело, подумал, что это вот уже точно вообще не профессионально, но снова не стал ничего говорить. В конце концов, ему до этого, какое дело? А вот сомнение в великих чувствах порядком обидели. Кто вообще этот парень, чтобы решать за него что чувствовать, а чего нет? — Больно ты много обо мне знаешь? — желание напиться до состояния раздвоения бармена и всех остальных, встретившихся на пути личностей, сменилось на желание убраться подальше от столь приземленных индивидуумов, не способных тонкие материи организации его страдающей души прочувствовать. — Не любил, небось, вот и понятия не имеешь, какого этого. А я может, хочу, чтобы меня любили. Меня! А не побрякушки золотые… — Понимаю… — карие глаза бармена распахнулись сильнее, а сам он с плохо скрываемым торжеством подался вперед, почти нависая над парнем. — А хочешь, помогу? — С чем? — отдыхающий не менее резво отпрянул назад, и оценивающе посмотрел на розовую жидкость в своем стакане, предаваясь душевным терзаниям: стоит ли допивать, или ну его, своя нетленная дороже стоит? — С любовью, — удивился Исин, на мгновение, принимая прежний вид нормального сотрудника приморского отеля. — Ты же сам говорил. Бэкхен, хоть и говорил, но как-то не думал, что ему эту самую любовь прямо сейчас предлагать начнут. Может он «не такой» и «за» всякие курортные интрижки никогда не будет. Хотя, и против тоже. — Надеюсь, ты не себя имеешь в виду? — Себя?! — бармен звонко расхохотался: — О, нет! Зачем тебе чужая судьба? Ты же настоящие чувства ищешь? — После чего особенно пристально, явно пытаясь загипнотизировать, заглянул в глаза напротив, отчего сердце в груди затрепыхалось, пойманной в силки птицей, а в голове появился нарастающий сигнальный шум, стремительно приближающихся неприятностей. — Хотя… Ну ты даешь. А я сразу почувствовал в тебе что-то такое… — Что? — Бэкхен возмущенно вскинулся, внезапно заметив, что примелькавшееся за пару часов лицо неуловимо изменилось (что было вообще-то невозможно): исчез тот золотистый загар, присущий живущим в жарких странах, сменившись на молочно-бледный тон, которому бы и младенец позавидовал; губы заалели; на щеке проступила мягкая ямочка; волосы на голове завились в кудряшки, словно тот только из салона вышел, а в руках появился лук… И, что еще более странно (и страшно), стрела с пушистым оперением и золотистым наконечником. Наверняка, этот Робин Гуд недоделанный, что-то в его напиток подмешал. — Ничего, потом сюрприз будет, — тетива устрашающе натянулась, как гитарная струна, выдавая не самые добрые намерения, а в глазах сверкнул лукавый блеск: — Вставай, чего расселся? У меня смена, между прочим, пять минут назад закончилась, а я тут все с тобой вожусь. — Ты это чего? — как бы ни был пьян Бэкхен, но направленный на него золоченый наконечник стрелы, в себя получать категорически отказывался. — А по-другому никак? — Скажешь тоже, — фыркнул Исин. — Ты у меня крылья за спиной видишь? Бэкхен сощурил глаза, но никаких крыльев не увидел. Чему обрадовался, если честно. Думается, такого зрелища, его психика бы не выдержала. И это именно он был бы психом, а не этот маниакально настроенный парень напротив. — Вот именно, — не дожидаясь очевидного ответа, кивнул головой бармен. — Это только те ребята, — он благоговейно посмотрел на хрустальную люстру, отметив, что на ней как-то уж слишком много пыли для столь элитного заведения: — придерживаются толерантных методов. У нас, Амуров, по старинке. Да не дрейфь… Это как комарик укусит… — «Во бл@…» — На самом деле в голове Бэкхена за пару мгновений пронеслось гораздо больше мыслей, но эта вот была самой четкой. А потом мелькнула еще одна, на этот раз самая разумная: — «Надо отсюда валить!». Что он и сделал, неловко спрыгивая с высокого стула, и что-то несвязно бормоча, про прекрасное место, душевные беседы и поздний час. А пока испуганно пятился на выход, все пытался понять, почему окружающие на них никакого внимания не обращают. Просто, не обращать внимания на парня с луком в руках и колчаном, забитым стрелами за спиной, вообще-то не осмотрительно. Но сбежать не успел. Уже победно повернулся, хватаясь вспотевшей от ужаса рукой за резную ручку двери, последнюю преграду к спасению, как получил болезненный укол прямо в правую ягодицу. С тревогой ощупывая невинно пострадавший тыл, он в красках представлял истерику медицинского персонала, который наверняка будет над ним потешаться, когда он с такой унизительной раной в больницу заявится. Но, к удивлению крови не было, как и торчащего из мягкого места золотистого оперения. Хотя по всем признакам должно было бы… — А кто сказал, что обязательно в сердце нужно попасть? — победно вскинул руку Амур за барной стойкой, и подмигнул потирающему зад Бэкхену: — Совет да любовь! Можешь не благодарить…

***

А где-то в Корее в это самое время темноволосый парень подскочил в постели, в которую вообще-то лег всего пару часов назад и планировал не покидать еще долгое время: — «Дубай! Хочу в Дубай!». А на следующий день, таща в аэропорту чемодан, наскоро забитый одеждой, все удивлялся: — «А зачем я лечу в Дубай, когда всю жизнь мечтал о Гавайях?»