Полуночные разговоры

Букет подсолнухов лег на идеально чистую лакированную стойку темного дерева. Эдвард, скрывавшийся за ней и искавший два ноузинга, выпрямился и удивленно посмотрел на цветы. — Это что? — Цветы, — хрипло ответил Рубен, бросая рядом тонкие кожаные черные перчатки. — Я тебе больше скажу, это подсолнухи. Было без пяти минут одиннадцать. В десять вечера закрывалось кафе с романтичным названием «Darling». Владелец и по совместительству бармен Эдвард Глускин мягко, но настойчиво выпроваживал засидевшиеся парочки влюбленных, закрывал кафе и совершал ежевечерний нудный, но необходимый ритуал: снять кассу, вымыть полы и закрыть кухню. На всё уходил примерно час. Когда стрелка часов приближалась к одиннадцати, раздавался стук во входную дверь. Глускин открывал ее изнутри, запускал гостя и закрывал на ключ. Он не смотрел на гостя, а сразу уходил за стойку: достать две рюмки для виски и заветную прямоугольную бутылку с янтарной жидкостью. Гостя он знал великолепно, то был известный на весь город Рубен Викториано, глава ожогового отделения больницы. Известен он был благодаря злой иронии: в далеком детстве он пострадал от огня, и тело его было почти полностью покрыто жуткими ранами. Острым умом и скальпелем Рубен проложил себе дорогу к посту главы хирургического отделения, но для большинства — а круг его общения был весьма широк — он оставался «дьяволом из ожогового». Столь поэтичное прозвище он получил неспроста: нелюдимость, цинизм и склочность были его лучшими друзьями. И ещё Эдди Глускин. Эдди по натуре был романтичным. Легко влюблялся, но к каждой влюбленности относился серьезно, а каждому партнеру (или партнерше) предлагал сыграть свадьбу. Те отказывались и сбегали под любым предлогом, но большая часть отсеивалась на стадии первой встречи. Лицо Глускина было изуродовано ожогом. Красные пятна, хаотично раскиданные по правой половине лица, шрам, идущий от левого глаза по всей щеке вниз, и нечеловеческий глаз с черной радужкой если и вызывали приязнь, то у таких фриков, с которыми сам Эдди предпочитал не связываться. В его мечтах с ним был человек тихий, спокойный и внимательный, тот, кому хочется подарить нежный поцелуй. Он рассказывал об этом Рубену, а прожженный во всех смыслах циник смеялся и просил подлить виски. — Я вижу, что это подсолнухи. — Эдди разлил виски. — От кого? — Ты будешь смеяться, — Викториано криво улыбнулся. — От Кастелланоса. Эдди замер с рюмкой в руке. Рубен чокнулся и, не дожидаясь, залпом осушил рюмку. Жидкость промчалась по желудку, по телу разлилось блаженное тепло. — А теперь можно и кофе, — удовлетворенно сказал он. Это было их ритуалом. Вначале они пили по рюмке, потом Глускин варил кофе, и они сидели до половины первого ночи, потягивая кофе с виски, куря и жалуясь на неудачи в личной жизни. Сегодня же ритуал нарушался. — Он подарил тебе цветы? Он? — Не то, чтобы подарил… — медик отвел взгляд в сторону. — Но давай будем считать, что подарил, окей? Так романтичнее. — Ха! — Глускин опрокинул в себя рюмку. — Смотрите, кто заговорил о романтике! — Иди нахер, а? — беззлобно произнес Рубен, притягивая стоящую поодаль пепельницу. — Думаешь, если говоришь на латыни, то никто не сможет тебя понять? Эдди достал две чашки и отвернулся к кофемашине. Кофе, подколки и сигареты. Баланс сил был восстановлен, можно продолжать допрос. — Так что же произошло, что Себастьян, которого ты описываешь как угрюмого алкаша, подарил тебе цветы? — Их подарили ему, — Рубен выпустил дым через ноздри. — А он передарил их мне со словами: «Я всё равно не знаю, как за ними ухаживать». — Медик мастерски передал испанский акцент. — Причем вломился посреди рабочего дня и всунул букет на глазах у всех. Вообще у всех. Пациенты, врачи, санитарки… Сука, — произнес он с неожиданной злобой. — Опозорил меня. — Рувик, — Эдди поставил перед ним чашку, — я тебе сейчас скажу одну вещь… — А я тебе кофе в лицо вылью, если ты ещё раз назовешь меня кличкой. Прозвищу «Рувик», созданному из соединения имени и фамилии, было двадцать лет. Её придумал Эдди, когда, будучи ребенком, лежал в ожоговом отделении. Там он и познакомился с будущим светилом медицины. Изуродованные, отвергнутые сверстниками, они быстро сдружились и пронесли дружбу сквозь годы. — … и это очень важная вещь, — невозмутимо продолжил бармен, проигнорировав выпад. — В проявлении чувств нет ничего постыдного. Наоборот, это благо, когда твой возлюбленный проявляет симпатию. — Ты предлагаешь кинуться ему на шею и страстно засосать? — Почему нет? — Эдди повел плечами. — Ты хрупкий, он крепкий. Думаю, он выдержит твой вес. — Это был сарказм, — перебил Викториано. Вопреки традиции он не разбавил кофе вискарем и потягивал его так. Глускина передернуло. Как можно пить черный кофе без сливок, не говоря уже о сахаре, было выше его понимания. Он растворил кубик сахара, добавил сливки, размешал, нарочно громко стуча ложечкой о стенки, и взял чашку в руки, упершись локтями в стойку. — Как твой айтишник поживает? — спросил Рубен, чтобы переключить внимание с себя. — Вэй? Он, ну… нормально. — Дай угадаю: ты пригласил его на свидание, и теперь он никогда не появится здесь. Вэйлон Парк был физическим воплощением мечтаний Эдди. Низкорослый блондин на фоне здоровяка Эдди смотрелся особенно хрупко. Но дело было не только во внешности, Вэйлон обладал всеми нужными чертами характера. Рубен имел возможность оценить Парка издалека, равно как и Эдвард сумел увидеть вживую Кастелланоса. — Нет, но я думаю об этом. Как ты считаешь, у меня есть шанс? Рубен критически воззрился на друга. Глускин был хорош собой; одевался несколько старомодно, но в нынешних реалиях могло сойти за увлечение винтажем, имел собственное кафе и отменно шил. Странно было видеть, как из-под крупных тяжелых рук выходят воздушные свадебные платья, но то, что у него талант к шитью — это факт. Портили дело только шрамы на лице и гипертрофированная серьезность. — Шанс у тебя есть, — ответил Рубен, — если ты не будешь наседать на него со свадьбой. — Но я же люблю его! — Я знаю. Но когда малознакомый человек начинает знакомство с разговоров о свадьбе, это подозрительно. Со мной было подобное, но там всё ясно: хитрая девица решила женить на себе кошелек с сожженным членом впридачу. Твой же случай иной. Богатый урод хочет женить на себе слабовольного паренька. Тебя примут за извращенца. Или психа. Или одновременно. Эдди расстроился и поставил чашку с нетронутым кофе. Грубые слова были правдивы. Что подумает о нем Вэйлон? Что он псих, коллекционирующий трупы невест? Рубен почувствовал укол совести за резкие слова. — Просто действуй медленнее, чем обычно, ладно? Глускин поднял на него голубые глаза. — Думаешь? — Уверен. Пей кофе, а то остынет. Эдди улыбнулся. Темноту за окном рассеивали фонари. Пошатываясь, двое мужчин вышли из кафе с романтичным названием «Darling» и разошлись каждый в свою сторону, погруженные в мысли.