Только мёртвые знают Нью-Йорк

One was life. One was death.

　　Самая неблагодарная работа в этом грёбаном мире — так о ней отзывались другие. 　　Другие — это вечно хмурый южанин, наверняка умерший на Средневековой ярмарке (этим легче объяснить то, что, впервые появившись, он был одет в подобие прикида Робина Гуда) и девушка с рыжими волосами и смертоносным взглядом. Хотя последняя не говорила о работе вслух, но молчание её было весьма красноречивым. —— Никто тебе не платит. Никто толком не поможет, если прижмёт... Тот раз не считается, я был не на службе, — поспешно добавляет “Робин Гуд”, косясь на свою подругу. Та выгибает бровь, но молчания не нарушает. В их паре болтает всегда лучник в трико — она больше работает руками, а не языком. Казалось, это необходимо для Вселенского равновесия. 　　Капитан не думает, что Вселенная была бы против, если бы рыжеволосая Вдова произнесла пару слов. С другой стороны, может, не зря её называют Вдовой? Может, слова её — яд, и молчит она исключительно из добрых побуждений? 　　— Думаю, тебе пора отправляться выполнять эту неблагодарную работу, — Капитан еле сдерживает улыбку, потому что нет ничего смешнее, чем Лучник, который вдруг понимает, что у него заканчивается время. Как он умудряется всегда опаздывать, если обладает всем временем на свете — загадка похлеще многих. 　　Вдова фыркает и скрещивает руки на груди. Она никогда не опаздывает. 　　— Я и не опаздываю. Я прихожу в последнюю секунду, как и подобает настоящему герою. 　　“Мы не герои”, — хочется сказать Капитану, но он просто качает головой. Настоящие герои — живые, те, кто ещё может помогать людям. Указывать путь мёртвым — не героизм. Это работа. Важная работа, которую кто-то должен выполнять. 　　Конечно, не все люди готовы умереть. Большинство как раз совсем не готово. Капитан повидал многое: истерики, проклятия, слёзы и неверие. А иногда — умиротворение. 　　Он давно понял, что лучшее лекарство в таких случаях — понимание. 　　Лучник грозился подвесить истерящих на Бруклинский мост головой вниз и оставить там висеть до Второго пришествия. Вдова смотрела так, что любая смерть казалась по сравнению с этим взглядом благословением. А Капитан улыбался грустно и говорил, что понимает. Смерть — не конец. И пусть он не мог сказать, что там, за дверью, в которую сам не может войти: он уверен, там нет ничего плохого. И ему верили. Капитану, с его честной улыбкой, открытым лицом и убедительным, но тёплым голосом, сложно не поверить. 　　Жнецы часто собираются вместе, и чаще всего — на Манхэттене, в зале одного заведения, в котором продают шаурму. Лучник вечно бормочет, что мясо в лавашах — крысиное, хотя ему должно быть всё равно. Жнецы могут не чувствовать вкуса, если захотят. 　　В кафе почти всегда пусто, и можно занять любой из столов, заказать “этой ужасной” еды и не привлекать лишнего внимания. 　　О тех, кому вскоре понадобится проводник, они узнают из утренней почты. Вдова получает шифрованные ленточные кодировки, Капитан — пожелтевшие конверты с письмами, написанными от руки, Лучник — записочки на лапках голубей. Капитан считает, что способы связи могут намекать на их прежние жизни, Лучник — что у кого-то наверху (или внизу, или в параллельном измерении — кто ж их знает?) дурацкое чувство юмора. 　　— Могли бы и благодарность за хорошую работу отправлять, — вздыхает он всякий раз, когда очередной голубь опускается прямо ему на голову. А после мечтательно добавляет. — Или зарплату. 　　Но на следующий день в конвертах — только имена и даты. Как и всегда.

***

　　Первые несколько лет службы Капитан работал один. Когда появилась Вдова, он вдруг понял, что не так уж любит одиночество — просто к нему привык. 　　С ней было трудно, но постепенно её молчание из недоверчивого превратилось в дружелюбное. Никто не умел слушать так, как Вдова. Никто не умел говорить так, как Лучник: он появился вскоре после своей рыжей напарницы и с лёту влился в их маленький коллектив. Иногда Капитану казалось, что это он пришёл поздно, а эти двое всю жизнь работали вместе: до того слаженно у них получалось вылезать из передряг. 　　Жнецы, конечно, не могут умереть. Но развоплощаться тоже всякий раз больно. Жнецов не так просто увидеть, если тебе не суждено отбросить коньки. Или если тебе не приходится общаться с ними напрямую. Механизмы Вселенной работали не просто странно: больше всего столкновение со Жнецом походило на то чувство, когда входишь в соседнюю комнату, замираешь посередине и никак не можешь вспомнить, зачем вообще поднимался с удобного дивана. Разум блуждает, хватаясь за самые правдоподобные объяснения, и в результате ты берёшь с полки пачку чипсов и возвращаешься к телевизору, хотя на самом деле должен был заполнять заявление на поступление в колледж или написать единственно важное сообщение, пока не поздно. 　　Люди натыкались на Жнецов, здоровались, бурчали извинения, продавали хот-доги за пригоршню пустоты, а потом пытались вспомнить о чём-то важном, но возвращались к делам насущным. Встреча со смертью, пусть и не своей собственной — всё-таки довольно тревожная вещь. Только забыть её было так же легко, как имя того парня с вечеринки, разгуливающего в оранжевом свитере. Он представлялся, но все всё равно зовут его Тыквой, и другие определения попросту стираются из реальности. 　　Из них троих ходить сквозь стены мог только Капитан, да и то потому, что у него было больше времени на изучение собственного потенциала. 　　При исполнении их редко на самом деле замечали, и в большинстве своём только дети, которым, к счастью, можно было сообщить что-нибудь безумное. Вера — штука забавная. 　　Лучник частенько говорил, что прибыл с планеты Ка-Пэкс или пробрался из Австралии через центр Земли. Дети были в восторге, Лучник — в ещё большем восторге. И все в выигрыше. И никто ничего не видел. 　　Однажды он опустился за столик в их кафешке с таким сияющим лицом, что даже Вдова приподняла вопросительно бровь. 　　— Я теперь официально воображаемый друг. 　　Капитан скрестил руки на груди. Как самый старший сотрудник их маленького подразделения, он взял на себя ответственность за… ну, например, за подобные вещи, которые вряд ли могли привести к чему-то хорошему. Не то чтобы их курировали по всей строгости, с ежедневными проверками и отчётами: никакого шороха ангельских крыльев, или шороха мантий, или чего там вообще стоило ожидать от загробной жизни. (Уж точно не посиделки в кафе и прогулки по Центральному парку, начавшиеся в сороковых.) 　　— Кэп, да брось! Я всего лишь сидел на детской площадке, ждал, пока мимо пронесётся этот несчастный автобус, и тут ко мне подходит это прелестное создание и заявляет, что её зовут Кейт, и я теперь её воображаемый друг. 　　— Ты же понимаешь, что у девочки могут быть пробле... 　　Лучник фыркнул, не дав даже договорить. 　　— Буду заруливать на эту площадку пару раз в неделю. Никакого вреда. Но вы ещё не знаете самого лучшего! 　　Официантка плюхнула перед носом Лучника огромную порцию шаурмы. 　　— Спасибо, Джесс, — он проводил девушку улыбкой, а потом буркнул себе под нос. — Что совсем не травишь. 　　И тут же получил от Вдовы подзатыльник. 　　— За правду не бьют, — Лучник потёр ушибленное место и схватился за еду. Из кое-как завёрнутого лаваша тут же выпал целый букет варёной капусты. 　　— Самое лучшее, — Жнец подобрал капусту руками и принялся жевать, что совсем не помешало ему говорить. — Что у Кейт есть игрушечный лук, и она уже потрясающе стреляет.

***

　　Однажды в Нью-Йорке появились супергерои. 　　Раньше Кэп видел их только на обложках выставленных в витринах комиксов, когда прогуливался по Бродвею свободными вечерами. А таких вечеров у него за все эти годы накопилось великое множество. 　　Люди в ярких костюмах, сражающиеся за свои идеалы, спасающие людей и не требующие награды. Капитан повидал за время своей работы столько ужасов, что одно знал наверняка — он был бы на стороне таких героев в любое время суток. Сама мысль о том, что кто-то может успеть там, где не успевает никто, грела, как лучи солнца, появляющегося из-за небоскрёбов. 　　(Не то чтобы он не пытался геройствовать сам. Но работа Жнецов заключалась вовсе не в этом, и Капитан преуспевал только в отпугивании кошек, которые благополучно слезали с высоких веток. И иногда — в лёгких толчках в плечо, чтобы увело подальше от дороги. Выигрывать чужие жизни у Жнецов не получалось, но целые кости — вполне.) 　　Первый супергерой, которого протащил по своим улицам Нью-Йорк, был не таким, каким все его представляли. Он разрушительным вихрем пронёсся по дорогам, огромный зелёный монстр, скорее угроза, чем герой. Не самое лучшее знакомство. 　　Но Жнецы видели, как он загораживал собой людей, раскапывал завалы и убегал только тогда, когда в небе начинали стрекотать вертолёты. Его называли Халком, и все вечерние новости были забиты расплывчатыми фотографиями. 　　— Будь он более уравновешен, и его можно было бы использовать в акциях Гринписа, — заявил Лучник, когда они втроём стояли у витрины магазина на Пятой авеню, и из динамиков за стеклом раздавался оглушающий рёв. Вдова метнула в товарища острейший взгляд, и тот развёл руками: 　　— А что? Я б тут же перестал мусорить, если бы этот парень хорошенько меня об этом попросил. С таким не хочется лишний раз спорить. 　　— Он чуть не снёс Гарлем, — заметил Капитан. 　　— А мы с Кейт чуть не попали в голову того идиота, который даже тетиву толком натягивать не умеет. Но не попали же. 　　В день, когда Халк расправился с выпущенным на улицы города русским, Вдова получила свою рабочую шифровку. Первую из тех, которые пришли ей совершенно зря. 　　Капитан видел, как она склонилась над монстром: её рыжие волосы развевались на ветру, заслоняя глаза, и нельзя было понять, отражается ли в них страх. Она что-то прошептала прямиком в ветер, пока вокруг щёлкали затворы автоматов, и кто-то кричал, и стрекотали лопасти вертолётов. 　　Когда Халк перестал дышать, Вдова поднялась и как ни в чём ни бывало скрылась в толпе военных. Никто её, конечно, не видел. 　　А потом гигантские зелёные пальцы дёрнулись, сгребли в кулак асфальтовые камни, и Халк одним стремительным прыжком перескочил на соседнюю улицу. 　　Не умер. Потому что рядом с супергероями даже смерть вела себя по-особенному.

***

　　— Цирк какой-то! — встретил их Лучник однажды утром возмущением, пытаясь схватить с тарелки горячие блинчики. 　　Вдова привычно приподняла одну бровь и скользнула на место напротив. 　　— Да вся эта история с Железным Человеком. 　　Девушка чуть подёрнула плечами — видимо, ей так совсем не казалось. 　　— У Кейт в комнате теперь плакат с этим фигляром. 　　— О ком речь? — Капитан опёрся руками на спинку условно кожаного дивана, и несколько писем в его руке тут же смялось. 　　— Миллиардере, филантропе и консервной банке. 　　“И плейбое”, — одними губами произнесла Вдова, чуть улыбнувшись. Лучник закатил глаза. 　　Тони Старк был как огромный рекламный баннер, который постоянно лез в поле зрения и раздражал одним своим цветастым существованием. Сколотил состояние на продаже чужой смерти, а потом вдруг решил заделаться героем. 　　— И что плохого в том, что Кейт держит дома плакат с супергероем? 　　Это казалось невозможным, но Лучник закатил глаза ещё сильнее. 　　— Если она начнёт тренировать на нём меткость, то ничего. Я даже как-нибудь намекну ей на дротики, и тогда... 　　Он не договорил — дёрнулся и вытаращился на уже потягивающую коктейль Вдову. Она только что довольно чувствительно врезала ему под столом, а потом кивком указала на потемневшее лицо Капитана. 　　— Кэп, да какое нам дело до летающих миллиардеров? И уж тем более до дартса в детской комнате? 　　— Вот именно, — Капитан коротко кивнул и сложил пополам только что распакованное письмо. — Мне нужно идти. Работа. 　　Он умчался из кафе прежде, чем Лучник успел его окликнуть. 　　— Пора устроить Капитану отпуск, — пробормотал “Робин Гуд” в остывшие блинчики, а Вдова по своему обыкновению не сказала ничего. 　　Она успела увидеть имя, написанное аккуратным почерком на пергаментной бумаге.

***

　　Что Капитан знал о Тони Старке? Для начала то же, что и все остальные обитатели Нью-Йорка. Гулящий богач, разрабатывающий оружие, который полгода назад пропал в Афганистане и после возвращения свернул все свои военные кампании. 　　Никто не знал, что именно с ним там произошло: сплошные спекуляции, слухи, обрывки надуманных интервью и брошенных вскользь фраз. Разве что пара близких друзей — ведь они должны быть даже у миллиардеров, не так ли? Пара друзей и ещё Капитан. 　　Впервые он увидел Тони Старка в тот день, когда получил письмо с его именем на бумаге. Оно было написано золотистыми чернилами, словно даже смерть не могла относиться к гению-миллиардеру и т.д. непредвзято. 　　А чуть ниже имени расползалась кляксой карта. Впервые на памяти Капитана. 　　Знакомые ему Жнецы не работали вне Нью-Йорка. Манхэттен, Бруклин, Квинс, может быть, моллы около автобусных маршрутов. За годы службы никто из них не видел иного пейзажа, кроме высоток, мостов и массивов Центрального парка, потому тьма, окружившая вдруг Капитана, несколько его дезориентировала. 　　А потом он оказался вовсе не в Нью-Йорке. И остальное... 　　Тони Старк ничуть не походил на фото, которые можно было увидеть во всех нью-йоркских киосках и витринах парочки издательств — хотя бы потому, что ни на одном из тех фото он не боролся со смертью. 　　Капитану многое довелось повидать. Люди умирали, заживо сгорая в автомобильных катастрофах. Люди умирали, разбивая головы об асфальт. Люди умирали от передозировки в грязных подворотнях. Люди умирали на хирургических столах. Люди умирали, и с этим ничего нельзя было поделать. 　　Но никто из тех, кого Капитан провожал в последний путь, не наблюдал за тем, как из его развороченной грудной клетки достают осколки собственноручно спроектированной бомбы, а потом выпиливают часть рёбер, чтобы освободить место для магнита, без которого... 　　Капитан надеялся, что долго это не продлится. Никто, даже “торговцы смертью”, не заслуживали такого финала. 　　Но Старк не собирался умирать. 　　Плевать он хотел на золотистые чернила, обещавшие ему пышные проводы. 　　В темноте песчаных афганских пещер он продолжал дышать. Вопреки написанной кем-то сверху судьбе. И в бордовом океане боли ему виделись незнакомые лица: людей, которые уже погибли из-за него, того, кто вскоре погибнет из-за него, и Жнеца, который считал его вдохи и которого никто не должен был видеть. 　　Тогда Энтони Эдвард Старк впервые поборол смерть — с помощью внезапно появившегося и также быстро потерянного друга, упрямства и Железного человека.

***

　　Несмотря на всё то, что о нём говорят, он не боится смерти. Ни капли. Ни нанограмма. Ничуточки. 　　Смерть — явление простое и закономерное, вполне объяснимое и совсем не ужасное. Совсем-совсем. 　　Ему не снятся взрывы. Не снятся ему и люди, которые тянут к нему окровавленные руки и проклинают, и поминают его ракеты, его пули, его гранаты. Прошлому не место в его снах. Прошлому место в прошлом. 　　Тони Старк любит обманывать прессу, партнёров, людей на вечеринках и весь мир. А больше всего он любит обманывать самого себя. 　　Он не боится смерти. Смерть — естественный процесс. Он живёт так, будто каждый день — последний. А потом она подбирается к нему вплотную. 　　После жгучей боли в груди приходит темнота, а темнота сменяется пылью, солёным вкусом на губах и водой, бесконечно глубокой и смыкающейся со всех сторон. В неясных образах, проносящихся перед глазами, он видит свою смерть, но, очухиваясь в тускло освещённой темнице, не может вспомнить, что же видел. В его груди — железо. Когда он выбирается из этого водного, грязного, дикого кошмара, железо становится его бронёй. Тони Старк перестаёт себя обманывать. 　　На обман не остаётся времени, когда между злодеями и их жертвами — всего мгновение и твой выбор.

***

　　Если подумать, предательство было постоянным спутником Тони Старка. Только прежде он чаще предавал самого себя. Или остальных — не в вопросах жизни и смерти, конечно. Не считая сделок с правительственным военным аппаратом. 　　Но вид Обадайи Стейна, друга, почти отца, вытаскивающего из его груди реактор — его жизнь, подумать только — ударяет, как молния. Такого поворота никто бы не ожидал, даже тот, кто с предательством знаком на “ты”, но всё равно не ожидает его появления на пороге собственного дома. 　　И вот он уже не может нормально дышать. Даже судорожно хватать ртом воздух не может. Не может даже грязно выругаться. Ему остаётся только наблюдать, как человек, которому он безоговорочно верил, исчезает в коридоре с его жизнью в руках. 　　Он не помнит, как оказался внизу. Вываливается из лифта. 　　Где-то рядом жужжит ДУБИНА. Старк вспоминает о сентиментальности Пеппер, которая может стать его спасением: прогоревший реактор, первый прототип, “доказательство того, что у Тони Старка есть сердце”. Ему удаётся только упасть на пол. Краем глаза он замечает какое-то движение — не ДУБИНУ, который пытается уронить кейс старого реактора так, чтобы тот разбился. Кажется, он снова видит свою смерть — она (он?) следила за ним в темноте афганских пещер, а теперь и здесь, при электрическом свете, где не место суевериям и галлюцинациям умирающего рассудка. Колпак реактора разбивается с такой силой, словно его не подтолкнула механическая рука его первого бота, а швырнули в ярости, сравнимой с паникой самого Старка. Лапа ДУБИНЫ смыкается на реакторе и аккуратно придвигает его к дыре в груди, где осколки его собственного изобретения готовятся вонзиться в сердце. 　　И Тони Старк отказывается умирать.

***

　　Нет причин думать, что на весь город всего три Жнеца. Это было бы, как минимум, глупо, и как максимум, доказывало бы полную профнепригодность небесной канцелярии. 　　До того, как встретить Вдову и Лучника, Капитан пару десятилетий работал один, но это вовсе не значит, что он никогда не пересекался с другими заложниками неблагодарной работы. 　　Впервые это случилось в 87-ом — Капитан знал это, потому что совсем недавно попал на вечеринку по случаю встречи Нового Года и открыл там дверь перед одним сорвиголовой. Время для Жнецов шло по-разному: то растягивалось, как в поезде метро из одного конца острова на другой, то бежало быстрее скорости света. Он был тогда у Бруклинского моста (место было популярно у мертвецов по понятным причинам). Над пристанью разносился из колонок Хендрикс со своей Сторожевой Башней, погода была пасмурная и располагала к меланхолии. Капитан посмотрел на утопавший в промозглой серости американский флаг — недостатка в них в одном из самых больших американских городов не было (хотя любая глубинка могла бы с ним потягаться, тут люди неохотно махали патриотизмом у собственного жилья) — а потом почувствовал, что за ним следят. Такое бывало и прежде: люди замечали Жнецов, они всё-таки не были призраками (по крайней мере, не совсем), но в этот раз что-то показалось… иным. Капитан оглянулся. Над зданием суда виднелся только меч и слепая голова Фемиды — дождь проглотил всё остальное. На судебной площади неподвижно застыла женщина в жёлтом пальто и тёмных очках. Странный наряд для подобной погоды. А потом она помахала Капитану в знак приветствия, и всё стало ещё страннее. 　　Она не назвала своего имени, что было закономерно, но и прозвища (или статуса?) тоже. Капитан не удивился бы, если б под её потихоньку намокавшим пальто оказались крылья. Он озвучил свои опасения, и женщина рассмеялась, сказав, что тоже была бы не против повидаться “с начальством”. 　　На корабле в доках вспыхнул пожар, и новая знакомая сразу же попрощалась, мол, “неблагодарная работа зовёт”. Она исчезла так стремительно, словно и вправду умела летать. 　　Во второй раз Капитан первым заметил Жнеца на Бедфорд-авеню в Бруклине, у полуночного суши-ресторанчика. Это была девушка, тоже одетая не по погоде — как будто Жнецов это вообще беспокоило — в штанах цвета хаки и джинсовой куртке. Но больше всего её выделяли, конечно, фиолетовые волосы: корни уже начали отрастать, но цвет всё равно был ярким, как знак “стоп” из альтернативной вселенной. 　　— Добрый вечер, — Капитан встал рядом, попытавшись перекричать шум автомобильного потока с шоссе под номером двести с чем-то, гудяшего в квартале отсюда. 　　— О, — губы девушки округлились, но последовавший звук был ужасно тихим. — Вы-то мне и нужны. Подскажете адрес?       Она словно бы и не удивилась вовсе случайно встреченному Жнецу. И где? В Бруклине, недалеко от трассы, ночью, там, где и люди-то редко появляются. Поправила очки, вытащила из кармана джинсовки смятый тетрадный листок с небрежно накорябанным именем и адресом и попыталась расправить его, хотя бы чуть-чуть. Капитан, конечно, знал Нью-Йорк, как любой здешний мёртвый. 　　— С западного побережья. Занесло вот, — словно бы оправдываясь, заявила девушка. — Я, кстати, Мышьяк. 　　— Капитан, — отозвался Жнец с восточного побережья. Было в этом что-то странное. Не в имени — пожалуй, не самое необычное, леди в меховом пальто так своего и не назвала — а в том, что её занесло так далеко от… дома? Да ещё и посреди ночи. 　　До Вашингтонского парка они добрели вместе, а потом нью-йоркская ночь проглотила Мышьяк, и Капитан вернулся на Бедфорд-авеню. Просто на всякий случай. 　　Ночи в Нью-Йорке вообще были полны сюрпризов. 　　В Гринвич Вилладж можно встретить самые невообразимые компании: здесь студенты Университета Искусств корешатся с выходцами из Квинса, теми, с которыми опасно заговаривать на тёмных улицах, и в какой-нибудь подворотне наверняка спит один из непризнанных гениев современности. А у станции метро вполне могут сидеть две смерти, которые — расслабьтесь — пришли сюда вовсе не за вами. 　　— Ты уверена? — Капитан поправил рукава новой синей водолазки, пакет с которой недавно протянула ему Вдова. Одним только её шифровальным ленточкам известно, как именно она умудрилась вообще раздобыть одежду. 　　Рыжая девушка в ответ посмотрела на Кэпа так, словно тот оскорбил добрую половину её родни. 　　— Надеюсь, ты это не украла. 　　Выражение её лица снова изменилось. Поразительно, какие длинные тирады у неё получалось скрывать за простым движением брови или уголка губ. И глаз конечно — тёмно-зелёных ночью, подёрнутых серым туманом утром, таких изменчивых, что у Капитана чесались руки, так хотелось её зарисовать. В карандашах и бумаге у него недостатка никогда не возникало — поразительно, сколько вещей в Нью-Йорке попросту оставляют на месте и больше за ними не возвращаются. Поначалу это казалось своеобразной кражей, но Капитан честно ждал и иногда пытался найти хозяина очередного забытого на лавочке альбома или пачки карандашей, закатившейся за урну. 　　— Ладно, извини, — Капитан ещё раз одёрнул рукава и поёжился — больше по привычке, хотя холод (или, скорее, его фантомный призрак) он чувствовал постоянно. — Спасибо. 　　Вдова легонько наклонила голову, принимая благодарность, и между ними снова повисла уютная тишина. 　　Где-то вдалеке распевали «О, Дэнни-бой», за углом фыркала лошадь, запряжённая в одну из тех приманок для туристов, и это почти превращало Гринвич Вилладж в пропутешествовавший по времени уголок старого Дикого Запада. 　　Капитан так глубоко провалился в собственные мысли, что не почувствовал, как Вдова выудила из кармана его джинсов (раздобыл в прошлом году на гаражной распродаже) аккуратно сложенный вчетверо листок и развернула его. 　　Свет фонаря у входа метро выхватил блеск золотых чернил и известное имя. 　　Нынешний взгляд Вдовы пронизывал похлеще иных стрел. Может, даже пущенных делающей успехи Кейт Бишоп. 　　Капитан не потянулся следом, чтобы вырвать записку из пальцев Вдовы. Вместо этого спросил: 　　— У тебя ведь тоже такая есть? 　　Что больше походило на утверждение, а не на вопрос. 　　Девушка вынула из внутреннего кармана кожаной куртки, которая явно была ей велика, одну из своих ленточных шифровок. На ней изумрудными буквами вилось «Брюс Бэннер» и следом — «Халк». 　　Вдова вытащила откуда-то огрызок карандаша — присмотревшись, Капитан узнал в нём один из своих — и бисерно вывела на обороте своей ленты «Думаю, он вообще не может умереть». А потом кивнула на письмо Капитана. 　　— Старк отказывается умирать, — после небольшой задумчивой паузы отозвался он. 　　Вдова фыркнула. Мол, «вот повезло нам». 　　Остаток ночи они провели в тишине, наблюдая за всё разрастающимся потоком людей на Бродвее. Оба думали о своём, но у обоих мелькали мысли о месте героях в их смертельном уравнении. Они были не просто постоянными, но постоянными, которые придётся учитывать. Не исключено, что однажды эти постоянные станут переменными — и к этому тоже нужно было быть готовыми.

***

　　Капитан наблюдает за падающим с неба Железным Человеком и человеком в его самом первом костюме, который видел ещё тогда, в пустыне. Старк, конечно, переживает и падение, и удар электромагнитного импульса, от которого поджаривается его оппонент. 　　Газеты дают ему прозвище, на утренней пресс-конференции он раскрывает свою тайну всему миру, а потом возвращается к работе. 　　Кейт рассказывает своему воображаемому другу, что хочет быть с Железным Человеком в команде, когда вырастет. Лучник недовольно фыркает, но цель заставляет Кейт заниматься усерднее. Да и кто он такой, что останавливать прирост супергероев в этой стране? Пусть уж лучше Кейт бегает по городу в маске и с луком, чем сумасшедший миллиардер в роботизированном костюме или такой же сумасшедший учёный, возомнивший себя мистером Хайдом. 　　Капитан уже почти не удивляется, в очередной раз читая знакомое имя на потемневшем пергаменте. Странное чувство тревоги он не игнорирует, но и сделать с ним тоже ничего не может: смерть всегда пожинает предназначенный ей урожай. Только если, похоже, дело не касается супергероев. Он идёт по указанному адресу и тут же чувствует себя неуютно в разодетой толпе: Старк рассекает на каком-то благотворительном вечере. Сложно представить, что ему может угрожать здесь. Чего вообще обычно боятся миллиардеры? Похищения? Отравленного шампанского? Пули в лоб? А миллиардеры-супергерои? Правил для них ещё особо не придумали, а закономерностей не вычислили. 　　Капитан почти не выходит из своего угла рядом с раскидистым растением: отсюда удобно наблюдать за происходящим в зале, а его самого заметить гораздо сложнее. Он случайно сталкивается с удивительно спешащим официантом, тот роняет стаканы с виски и чертыхается. Чертыхается совсем не так, как отреагировал бы провинившийся работник, попавший на деньги, а злее и отрывистее. Капитан исчезает из зала и уже не видит, как этого официанта скручивает охрана.