В бездну

Неудивительно: он был слишком погружен в свою бездну. Так бывает, когда твой корабль разбился, а ты, глядя в сторону берега, решаешь для себя тонуть. И неважно, что до суши рукой подать. Тебе не страшно: идешь на дно вместе с обломками. Но разве считаешь, что топишь себя сам? Конечно, нет. Во всем виноват шторм. Вячеслав Прах — «Кофейня»

      Саске понимает, что что-то определенно идет не так, когда запах брата становится сильнее день ото дня, что Саске, собственно, прекрасно чувствует, а Итачи — нет. Они, кажется, играют в шахматы (потому что длинноволосый зарекся играть с младшим братом и в карты, и в шоги), и Итачи проигрывает практически всухую, что несколько несвойственно для него. Время от времени кажется, что брюнет и вовсе находится где-то далеко отсюда — так отстранен его взгляд, лишь иногда фокусирующийся на шахматном поле, чтобы сделать совершенно недальновидный и даже глупый ход. Тем временем концентрация грейпфрутов в комнате все возрастала, приятно щекоча ноздри Саске и заставляя его слишком часто задерживать дыхание, в попытках вдыхать не так резко. Все это создавало неплохой стимул побыстрее закончить игру. С победой младшего, естественно.       — Шах, аники, — Саске едва слышно облегченно выдохнул. — И мат.       В этот момент Итачи вдруг резко вынырнул из своего подсознания и с вящим удивлением уставился на брата, пытаясь понять, что, собственно, только что произошло.       — Желание остается за мной, — проговорил Учиха, с напускным спокойствием собирая фигурки и при этом стараясь скрыть мелкую дрожь, что прошивала конечности. Как наркоман без дозы, ей богу, только взгляда затравленного не хватает. — Я буду в своей комнате, если тебе, конечно, это нужно.       Естественно, Саске говорил эти слова, просто давая понять, что продолжать играть в уже ставшую бессмысленной игру он не намеревался. Нет, правда, он никаким образом не надеялся и тем более не желал, чтобы старший брат посещал его в его мрачной обители. Тем более не когда Итачи (да и сам Саске) находился в таком состоянии. Младший Учиха уже, в принципе, догадывался, что это было за состояние. Течка. У Итачи скоро должна быть течка. Но сам глупый старший брат либо позабыл о ней напрочь, либо ему, в действительности, уже было наплевать даже на это. В любом случае, это был бы сущей катастрофой, если бы длинноволосый задумал все-таки нагрянуть к Саске по любому, мать его, предлогу. Это бы плохо кончилось.       Но, тем не менее, через полчаса на пороге комнаты младшего брюнета замерла молчаливая тень, прося разрешения войти. И, естественно, получила. Спина Итачи все еще была неестественно прямой, когда он присел на краешек кровати рядом с читающим Саске. Но с этого момента брюнету было уже не до чтения. Он лишь делал вид, что водит взглядом по строчкам, а сам осторожно поглядывал в сторону старшего брата, чей запах был уже просто невыносимо ярок. Сам омега был чересчур бледен даже для себя и рассеяно осматривался вокруг, будто не понимал, что вообще делает тут, в этой комнате. Во всем виде его чувствовалась некая болезненность: скулы выделялись чуть острее на худом лице, глаза блестели, а синяки под ними стали резче контрастировать с кожей, тонкие пальцы сложенных на коленях рук сжимались и разжимались, будто в нерешительности. Внезапно Итачи повернул лицо к брату и уставился на него, глаза в глаза. И так и не смог оторваться. Парень сглотнул тугой ком в горле, думая, что отото не заметит и облизнул пересохшие губы.       — Что-то случилось? — выгнул бровь Саске, в упор глядя на аники.       Итачи не ответил. Но Саске итак знал — случись что, и старший брат никогда не попросит у него помощи, поэтому все определенно было в порядке. Тем не менее, Итачи был здесь сейчас. Было бы логичнее предположить, что он как омега в преддверии течки просто нуждался в близости альфы. И это было бы правильным, если бы не одно «но»: омеги велись на запах, им нужно было вдыхать феромоны. У старшего Учихи, по словам Тсукури, нюх отсутствовал (что, собственно, подтверждали наблюдения самого Саске). С другой стороны, Итачи ведь всегда был особенным.       Учиха уткнулся носом обратно в книгу, дернув плечами. Будто ему было совершенно безразлично нахождение столь прекрасного старшего брата на ничтожном расстоянии. То было лишь внешне. Внутри него бушевало необузданное цунами из накатывающих чувств, где главным было одно. Возбуждение. Итачи хотелось до боли. Поэтому Саске до побелевших костяшек сжимал злополучную книгу и молился, чтобы только брат побыстрее убрался отсюда. Или не уходил никогда.       — Саске… — прошептал длинноволосый на грани слышимости. Это прозвучало словно какая-то отчаянная мольба. Так что брюнет на время оторвался от книги и уставился на Итачи, отчаянно избегая глаз. — Саске, я не знаю, почему я здесь…       Оправдывался. Итачи Учиха, черт побери, оправдывался! С чуть ли не мольбой, тоном побитой собаки.       — Я не знаю. Но я хочу здесь быть сейчас, — и тогда альфа сделал непростительную для себя ошибку. Он вновь взглянул эти темные глаза. В самую глубину темных вод. — Скажи мне, Саске…       Он понял, что сорвется. В этих глазах было все: замешательство, откровенный страх и еще…желание.       — Уйди, — выплюнул.       Во взгляде мелькнула растерянность.       — Уйди, прошу тебя, Итачи       Книга была отброшена куда-то вглубь комнаты. Саске резко поднялся, всем своим ростом нависая над все еще сидящим омегой. Концентрация запаха спелого грейпфрута стала просто невыносимой сейчас. Но Учиха никак не мог зажать нос, даже если бы он этого захотел — не сделал бы. Хотелось. Хотелось обидеть, оскорбить, заставить убраться сейчас же. Хотелось завалить на кровать и сделать…все, на что только было способно воображение возбужденного альфы. Саске резко развернулся лицом к столу, переворачивая бумаги, учебники, все — в поисках телефона. И дышал через раз. Итачи все еще сидел, ошарашенный.       — Я сейчас же позвоню Тсукури, он приютит тебя на недельку, я думаю…       — Саске, что?.. — Длинноволосый сидел как обухом ударенный. Как, скажите, ему было толковать такое поведение любимого отото? Просьбы уйти, маневры с телефоном…как? Но уходить не хотелось до зубовного скережета.       — Ты течешь, Итачи, — рыкнул младший Учиха, старательно не отводя глаз от экрана смартфона. — Убирайся сейчас же.       Стоит отметить, что к данному высказыванию сам Итачи отнесся несколько…философски. Ему вообще сейчас было трудно воспринимать что-то не по-философски. Когда по ногам течет что-то слишком склизкое и неприятное, а сами ноги уже отказываются держать, думаешь, собственно, только о том, как вообще добраться до комнаты. Но Итачи все мог стерпеть (он все-таки был Учихой). Кроме возбуждения.       И да, пусть этот Дейдара только попробует не запереть его на недельку в своей квартире. Пусть приедет, черт побери! Плевать на кучу вопросов, заданных в туманной голове: «Откуда узнал? », «Почему скрыл?», «Почему он сам не заметил?» и, конечно, «Зачем он вообще возвращался в родной дом?». По-другому ведь все было бы во много раз меньше: без опекательств Дея, без маминого смеха, без тирании отца, без…без Саске. Было бы всем лучше.       А пока пусть этот чертов Тсукури приедет! Или он, Итачи, сойдет с ума. Или Саске сойдет (уже сошел, судя по приглушенному рычанию из-за стены). Мысли расплывались где-то в мутном киселе рассудка, и лишь одну-единственную Итачи старался удержать:       последняя его течка была за неделю до отъезда. А следующая должна была быть лишь через два месяца.

***

      Стоило только громкому хлопку двери донестись до ушей Саске, он пулей выскочил из комнаты, направляясь на кухню. Не только его спальня, а, кажется, весь дом пропах грейпфрутами и мятой. И альфа просто не выдерживал. В первый раз Саске порадовался тому факту, что у Тсукури был запасной ключ от их дома (раньше он всячески протестовал против этого обстоятельства), потому что знал, что просто физически не сможет выйти из своей комнаты без весьма неприятных (в первую очередь для задницы Итачи) последствий. Парень глотал холодную воду прямо из-под кухонного крана, практически не удивляясь металлическому привкусу — язык был зверски прокушен в попытках сдержать болезненные стоны. Руки, судорожно сжимающие край раковины, все еще тряслись как у заправского наркомана. А в ушах все еще звенел тихий и какой-то безумный смех — недавно звучавший в соседней комнате.       Спустя полчаса, более-менее приведя себя в форму, Саске все-таки решился достать сотовый телефон и набрать заученный номер.       — Как он?       Как только прекратились гудки, без приветствий. Не нужны были они сейчас.       — Лежит, молчит и губы кусает. Как всегда, — голос Дейдары даже сейчас не потерял своей легкости и некоей наглости — это было, воистину, поразительным умением Тсукури. — Впрочем, я нашел способ ему помочь.       Парень чуть помолчал в трубку, будто собираясь с мыслями.       — Я вот что вспомнил. Я когда твой запах впервые учуял, подумал: что-то знакомое. Сейчас понял, — блондин рассмеялся несколько натянуто. — Лимоны.       — Поздравляю, прекрасные дедуктивные способности, — голос Учихи был полон яда. Вот только напоминания о запахах ему сейчас и не хватало.       — Брось язвить, Сасочка. Раньше брюквой старой станешь. Я не об этом, в общем, — если бы Саске смог, он бы увидел, что Дейдара, старательно вышагивающий по собственной прихожей, резко остановился и начал накручивать локон золотых волос на палец, что свидетельствовало о его внутренней напряженности. — Я что вспомнил-то… В нашей общажной комнате Итачи везде лимонные корки разбрасывал: в комод между вещами складывал, под подушку тащил и даже между книг на полках бросал. Он говорил — запах приятный. Я ему и сейчас пару лимонов выделил. Так он лежит с ними в обнимку.       Учиха вдруг резко замер посреди кухни, по которой, вследствие некоторых обстоятельств, только что прохаживался. Из груди против воли вырвалось пару истеричных смешков.       — Учиха, слышишь, с этим что-то делать надо! То все неспроста между вами, придурками, а вы все вокруг да около ходите! Я, конечно, понимаю, рыцарское благородство тебе не позволило завалить братца вовремя течки, но, как только она закончится, я тебе обещаю, лично проконтролирую, чтобы ты его хорошенько вые…       Дейдара на том конце бурчал что-то еще про идиотов-Учих, а Саске его даже не слушал.       Получается, Итачи был так же зависим от его запаха, как и Саске — от запаха Итачи. И если он раньше только предполагал, что они с братом могли быть истинными, то теперь никаких сомнений не оставалось. Оставалось только вдолбить эту мысль в проблемную голову его аники.       Ками-сама все еще безбожно издевалась над ним…

***

      — Ты все еще должен мне желание, глупый старший брат.       Именно так начался разговор между братьями, когда Итачи уже пришел в себя после течки и когда Дейдара насильно впихнул ему в руки телефон. И, если честно, Учиха ожидал чего-то совсем другого. Слов беспокойства, вопросов о самочувствии, обвинений во лжи, в конце концов, заявления о своих правах на его, Итачи, тушку! Но нет — было это утверждение-насмешка, сказанное с невероятно жгучей теплотой. Длинноволосый спихнул и чаще забившееся от этого тона сердце и легкую краску на скулах на последствия недавней течки.       — Помню, — холодно и ровно. Так, как учил его отец. Хотя ни черта он и не запомнил из последнего перед течкой дня, прошедшего для него в туманном киселе.       — Тогда будь готов по приезду домой. Я приготовил кое-что…стоящее.       И бросил трубку.       Ками-сама, что может вытворить этот подросток с шалящими гормонами с ним, с бедным Итачи!       Нет, не так. Не этого стоило Учихе бояться.       Что может вытворить почти зрелый альфа с еще недавно течным омегой?..       Но Итачи не боялся. Он вновь, по привычке, оставил все господину случаю.       Старший Учиха появился на пороге своего дома утром следующего дня. Вид он имел донельзя обычный: ровная горделивая осанка, идеально уложенные волосы, выглаженная рубашка навыпуск и равнодушный взгляд темных глаз. Но сердце внутри билось о грудную клетку со страшной силой. Только выйдя из машины около веранды дома, Итачи вспомнил, что ключей с собой он не взял. Поэтому пришлось позвонить.       Дверь открылась спустя долгую минуту, проведенную Итачи в напряжении. На пороге стоял любимый братец. Сегодня на нем не было ни дурацкой футболки с Пикачу, ни бунтарской толстовки с логотипом любимой рок-группы, лишь черная рубашка — было тем, что Учиха заметил первым, упершись взглядом в грудь Саске. Как же он успел не заметить, что отото, оказывается, уже на полголовы выше него самого? Далее взгляд упал на ту же, что и у него, горделиво выпрямленную спину и на напряженно сжавшиеся в кулаки руки, где четко были видны крепкие мышцы. Выше — бледная шея, где билась, вторя пульсу, жилка и где перекатывался острый кадык. И вот уже видны сухие губы, растянувшиеся в ухмылке и, кажется, недавно что-то сказавшие? Прямой нос, скулы и растрепанные на затылке волосы. И, наконец, глаза. Темные. Как и всегда, впрочем. Бездонные. И смеющиеся сейчас.       — Хорош, да? — насмешливо пропел Саске, хватая брата за руку и втаскивая в дом.       Итачи смолчал, присаживаясь на диван. И заговорил только тогда, когда в кресло напротив него плюхнулся его отото.       — Что за желание ты хочешь? — Учиха старался придать взгляду больше равнодушия и отстраненности, но отчего-то не получалось. Да еще и сердце билос так быстро-быстро.       — Хм, сразу к делу? Даже не хочешь узнать от меня какие-нибудь подробности? Например, откуда знаю, что мой глупый старший братец — омега? — Саске выгнул бровь в удивлении и, сложив руки на груди, уставился взглядом прямо в глаза Итачи. Не боясь ничего.       — Тебе Дей рассказал, — понуро и как-то обреченно проговорил длинноволосый.       — Ты сомневаешься в моих умственных способностях, аники? Я сам обо всем догадался. Тсукури лишь подсказал о твоей…особенности.       — «Особенности»? — Итачи подавил рвущийся наружу истеричный смешок. — Хах, в любом случае, это все неважно. Так что там с желанием?       Саске внутренне чертыхнулся и тяжело вздохнул. Он все никак не мог вырваться из своего уютного кокона. Все бежал от чего-то, хотя, кажется, от всей жизни. Что же, у Саске осталось последнее средство. И если эта последняя инстанция ничего не принесет, то…       Но что было это «то» и сам брюнет не знал, просто не мог предсказать. Поэтому он просто схватил что-то с кофейного столика и, обойдя диван, встал прямо позади Итачи. Положив руки тому на плечи, он прервал все попытки брата повернуться.       — Ты мне доверяешь? — было сказано хриплым шепотом в самое ухо, отчего кожа Итачи непроизвольно покрылась мурашками.       Доверял ли он Саске? Совершенно глупый вопрос. Но мог бы он довериться Саске прямо сейчас, после всего произошедшего?..       — Глупые вопросы задаешь, отото.       Определенно да.       За спиной тихо хмыкнули.       — Тогда закрой глаза.       Опять. Опять слишком интимно для них двоих. Но Итачи закрывает глаза и чувствует холодную ткань на своих веках.       — Братец, ты знаешь, это несколько напоминает сцену из дешевого женского романа.       — О, заткнись, Итачи…       …и чувствуй, — с усмешкой про себя добавил длинноволосый.       И Итачи полностью решил довериться своим чувствам. Пахло пылью и, совсем немного — краской для обуви. Ее в огромных количествах потреблял отец, старающийся каждый раз перед уходом начистить ботинки до блеска. Чуткий слух уловил звон тарелок на кухне — Саске определенно шуровал что-то именно там. Повязка приятно холодила кожу, дискомфорта почти не чувствовалось, будто и не было на веках никакой приятной ткани. Почему-то Итачи казалось, что она была непроглядно черной. Ну так, для большей конспирации. Половицы заскрипели под легкими шагами, и вскоре омега вновь почувствовал присутствие брата в комнате.       — Спросишь, готов ли я? — насмешливо заметил Итачи, стоило ему только приблизиться. Он больше почему-то не испытывал ни напряжения, ни странного беспокойства. — Надеюсь, ты не будешь кормить меня какой-нибудь дрянью.       — Не волнуйся насчет этого. Мамины моти не переплюнет ни что, поверь.       Итачи с трудом удержался, чтобы не рассмеяться. А то это было бы уже совсем подозрительным с его стороны.       Тем временем Саске отставил, судя по звукам, что-то из посуды на столик. Итачи приготовился к чему бы то ни было. И вдруг почувствовал прямо рядом довольно приятный запах. Это было, определенно, что-то цитрусовое. Терпкое, но сладкое одновременно. С ним смешивалось что-то свежее и острое. Брюнет вдохнул поглубже, задержав аромат в легких и попытался угадать, что же это все же…       — Что чувствуешь? — осведомился Саске, не скрывая в голосе интереса.       — Весьма приятный запах… — Итачи вдохнул еще раз. — Мне даже нравится. Не вызывает отторжения, знаешь. Ты что же, отото, выбираешь себе духи и со мной советуешься?       Саске проигнорировал последнюю фразу брата и убрал источник запаха от него. Опять поставил посуду на столик. И вновь Итачи почувствовал запах. И он был…великолепен. Это был воистину лучший запах, что он когда-либо чувствовал. Брюнет ярко различал лимоны — их запах Итачи по непонятной причине старался пронести с собой куда бы то ни было. Но кроме лимонов тут было что-то еще. Острое и жесткое, словно сталь кинжала. И длинноволосый просто не мог надышаться этим. Хотелось вновь и вновь, словно наркоману, впускать этот запах в свои легкие.       — Нравится?       Итачи уже и сам не заметил, как вцепился в руку брата, удерживающую фарфоровую пиалу. Он подносил ее к своим ноздрям все ближе и ближе. Ему все было мало.       — Безумно…       И вот Учиха уже растерянно вдыхает воздух, словно рыба вытащенная из воды. Обе пиалы отставлены назад, а повязка снята и лежит рядом. Саске смотрит необычайно серьезно, но в глазах его теплится огонек улыбки.       — Что за эксперименты, отото? — все еще слегка взбудораженный прошептал Итачи, настороженно вглядываясь в лицо брата.       — Если хочешь, можешь посмотреть, что было в тех пиалах…       И Итачи посмотрел. В первой лежала долька грейпфрута и немного листиков мяты, во второй — лимон и стручок перца чили. Но тем не менее, он все еще не понимал, к чему эти игры с завязыванием глаз и прочее-прочее.       — Это ведь не может быть всего лишь твоей дурацкой шуткой? В этом ведь есть какой-то смысл? — Учиха в действительности был озадачен.       — Я просто хотел проверить одну свою гипотезу, — проговорил Саске тоном профессора. — Ты, Итачи, не можешь чувствовать феромоны-запахи других людей из-за своего позднего развития. Но тем не менее, Тсукури поведал мне, что ты везде держал лимонные корки, и что тебе очень нравился их запах. Это навело меня на мысль, что на самом деле все эти феромоны проходят сквозь тебя, ты их чувствуешь, просто не индефицируешь как какие-то определенные запахи. Но они вполне могут откладываться на подсознательной памяти и соответственные рефлексы пробуждаются при осязании тобой определенного запаха не-феромонного.       Саске потер переносицу, будто выдал сейчас целую научную лекцию о воздействии феромонов на юных омег.       — В общем, Итачи, то, что я дал тебе ощутить — запахи вполне конкретных людей. Первый — грейпфрут и мята — он твой, — Учиха чуть замялся, рефлекторно пробуя носом воздух, в котором и разливался сейчас этот самый настоящий запах. — А второй — мой, Итачи…       — Значит вот как это все происходит, — изрек длинноволосый чуть дрожащим голосом, прежде чем уронить голову на руки. И смеяться. Недолго, но сумасшедше.       У Итачи, в общем-то, больше и не осталось слов, кроме одного. Зачем? Зачем все это нужно было Саске? Зачем это нужно Итачи? Зачем ворошить что-то совсем не важное? По крайней мере, неважное до этого момента? Чего добивался Саске сейчас? Чтоб Итачи принял свою зависимость от него? Но ведь это произошло итак. Причем давно произошло. Итачи понял и принял, что не сможет прожить без своего глупого отото. Но смириться с этим, как со всем другим в этой чертовой жизни, он не желал. Саске не был одной из тех констант обычной жизни, на которую просто можно было не обращать внимание, плывя по течению. Но Итачи боялся, он откровенно боялся и ждал, что однажды будет день, когда он по своей манере смирится с пребыванием Саске в его жизни. Глупая такая боязнь. Которая, однако, исполнись она, могла бы разрушить жизнь его отото в одно мгновение.       А Итачи был чертовым трусом, бегущим, кажется, от всего мира.       — Зачем ты делаешь это, Саске? Зачем вновь указываешь на то, с чем я смирился и ворошишь то, что давно умерло внутри меня?       Быть может, это и было одним из свойств любви — вытаскивать наружу все умершие клетки сердца и души, чтобы затем уничтожить?       — Все это время я пытался вытащить тебя из пучины твоего же безразличия, аники. Я показал тебе, как можно жить делая что-то с этой жизнью, а не просто плывя по течению. Ведь это ненормально, когда люди губят свои жизни только потому что боятся что-либо сделать, — Саске говорил с полной и непоколебимой уверенностью в голосе и смотрел в его глаза так яростно и открыто, что сердце сжималось в железных тисках. — Я хочу, чтобы ты был просто счастлив. Но счастья без борьбы, счастья в неведении не бывает.       Саске вдруг резко опустился на колени перед Итачи, оказываясь с ним нос к носу. Он положил руку на щеку омеги, чуть поглаживая ее большим пальцем. Он смотрел с невероятной любовью и нежностью. А Итачи хотелось нервно рассмеяться, ведь отото, кажется, уже отдал ему свое сердце — большое и горячее. А он сам, он сам все еще держал свое — израненное, пыльное и еле теплое, на тяжелом замке за семью печатями. И просто не мог отдать в ответ. Боялся.       — Ты знаешь, — прошептал альфа, опаляя жарким дыханием лицо аники. — Я ведь с ума схожу с того самого момента, когда учуял твой запах в аэропорту. Он преследует меня все это время, и я чувствую, что вот-вот сорвусь.       Итачи как завороженный смотрел в эти антрацитовые глаза, полные ласки и невыраженной любви, и чувствовал, что тает. Что теряет даже те жалкие остатки своей хладнокровной маски.       И тогда Саске поцеловал его. Прикоснулся своими горячими губами к его — узким и холодным и сминал их в требовательном поцелуе. Глаза Итачи сами собой закрылись и он начал робко отвечать, мигом теряя всю свою стать и просто растворяясь в прикосновениях жаждущих губ. Руки его ухватились за сильные плечи, отчаянно не желая отпускать от себя.       Итачи все еще боялся. То ли открыться, не зная, что принесет новый день, то ли вновь отстраниться и вновь бежать. Первое было труднее, второе — гораздо легче. И может быть, он совершал худшую в своей жизни ошибку…       …он по очереди открывал все замки и снимал тяжелую, ржавую цепь со своего побитого жизнью сердца.       Он был готов поставить его под удар еще раз. Он был готов плыть против течения в первый раз за всю жизнь.       И, черт побери, он не знал, что делал, когда зарывался тонкими пальцами в черные лохмы своего младшего брата, подставляя под поцелуи тонкую шею.       Быть может, именно сейчас он, отбросив в сторону веревки и лестницы, с разбегу бросился в обрыв. В бездну, которой не было конца.       Вместе с Саске.