Закрывая глаза
9 февраля 2018 г., 00:54
Стоя на любом краю, заглядывая в любую бездну, позволяя любой бездне заглянуть в тебя… Помни о тех, кто смотрит тебе вслед. И найди в себе силы не казаться, а быть счастливым. Аль Квотион — «Запчасть Импровизации»
Нет ничего лучше чашки обжигающе горячего кофе, когда день не задается с самого утра. Из рук валится все, что только может валиться — телефон, будильник на котором просто не прозвенел, зубная щетка, как назло закатившаяся куда-то за стиральную машинку, даже флакон духов — разбивается о ламинат, осыпая пол прозрачными кусочками стекла. Из зеркала смотрит взъерошенный, полуодетый парень с огромными синяками под глазами и легким лихорадочным блеском в глазах — наверняка от осознания того, что в первый раз проспал на работу. Руки непривычно слабы, и еле-еле удается пропихнуть пуговицы в нужные петли. Итачи не помнит себя таким. Итачи уверен, что во всем виновата эта «ночь кино», от которой он еще долго провалялся без сна, боясь — абсурд! — любой мелькнувшей тени. А на кухонном столе, его, взъерошенного и заспанного, ждет чашка обжигающе горячего горького кофе. С парой карамелек на крохотном блюдце. Итачи не раздумывает об этом долго, ведь раздумывать, в общем-то, и некогда. Просто выпивает свой кофе и, бросив конфеты в карман пиджака, спешит к выходу. И только в машине, на оживленной дороге, он вдруг понимает это как своеобразное извинение от одного крайне скрытного отото. Только когда через неделю он в который раз замечает на столе чашку кофе и карамельки, осознает, что не все в этом мире так просто устроено. А особенно Саске. Саске вообще был самым сложным и непредсказуемым механизмом. Который вновь подкалывает и подшучивает, появляясь именно в тот момент, когда становится тяжелее всего. Который дурачится и пытается рассмешить, стоит только переступить порог дома и в усталости опустить плечи после изнуряющей работы. Который подозрительно пунктуально приходит именно к появлению отца в доме. Который не перестает удивляться навыкам готовки брата, пусть в них и нет ничего внушительного. И, черт побери, это реально вводило в ступор даже такого холодного мыслителя, как Итачи. Он не пытался уклониться, уйти от ненавязчивой и весьма приятной заботы, принимал ее с легким кивком головы или полуулыбкой. Так было удобнее, нежели ссориться с братом по таким мелким, пусть и настораживающим пустячкам. Однако было что-то такое в этих «пустячках», что заставляло задуматься и очень серьезно побеспокоиться. Вдруг в его брате, наконец, проснулся инстинкт альфы? И, что если он направлен именно на него самого?.. В любом случае, это ведь были всего лишь глупости?.. Да, лишь временная прихоть, помешательство. Да, так думать было куда удобнее. И Итачи даже не считал нужным понять, что Саске уже был пленен накрепко, уже пал… …в бездну.***
— Вновь зашиваешься с работой, братец? Босые ступни ступают по холодному полу неслышно, и Итачи чуть вздрагивает, когда слышит хриплый юношеский голос прямо за своей спиной. На нем черная растянутая футболка и рваные джинсы, волосы как обычно в творческом беспорядке, а взгляд — до боли заботливый и теплый. Итачи потирает глаза, слепо вглядываясь в темноту своей комнаты, где единственным источником света сейчас была крохотная лампа над рабочим столом и усмехается, открывая мутному взору морщинки в уголках глаз. Братец вновь проявляет свою заботу, теперь — в бутербродах и горячем чае, стоящем на подносе, что он держит в руках. А Саске и сам не до конца понимает, что он делает здесь сейчас. Это будто наваждение — непременно найти предлог, чтобы только еще побыть с аники, чтобы проявить чуточку заботы. Саске видит вновь блестящие огоньки внутри морских бездн, глаз Итачи и не может надышаться, будто он и правда в морской пучине с головой — воздуха не хватает, а батискаф давно разбит о подводные скалы. Душно. И поразительно жарко на глубинных водах. — Дела компании не терпят отлагательств… — смеется Итачи, протягивая руки к подносу. — Хм, чертов трудоголик. Так и подохнуть можно, с ручкой в руках и на бумагах лежа, — парирует брюнет и, игнорируя протянутые руки, ставит еду на стол, прямо на бумаги. Длинноволосый в ответ приподнимет бровь и недовольно посматривает на младшего. — Пока не съешь, и не думай дальше возиться со своими отчетами, крыса ты офисная. — Спасибо, мама-утка, — шутит Итачи, трепя брата за волосы, создавая в них еще больший беспорядок. — Хмпф, — недовольно бурчит Саске, но покорно стоит, отчего-то прикрыв глаза. — Ешь уже. Учиха на удивление слушается и берет с тарелки один бутерброд, не спеша жуя его. Тем временем Саске, улучив момент, протягивает руку и стаскивает со стола аники одну из бумаг, лежащую на самом краю. Рассматривает ее долго-долго, чуть сузив глаза от недостатка света, а затем, чуть хмурясь, хватает со столешницы карандаш, начиная что-то чиркать на самом краю листа. Итачи с интересом поглядывает на брата, усердно жуя бутерброд, а затем, аккуратно берет с подноса кружку, отпивая горячий черный чай… — Аники, у тебя тут три ошибки в расчетах, и еще две в формулировках, — …и с грохотом роняет ту на пол, тут же недовольно шипя от ощущения прилипающей к коже горячей одежды. Однако это быстро забывается, и Итачи вырывает из рук отото драгоценную бумагу, сверяясь с правками. Саске стоит как вкопанный, все еще сжимая в руке занесенный карандаш. Запах грейпфрутов вдруг резко усиливается, и для него это гремит словно взрыв — бомба замедленного действия. Сердце чуть замедляет биение, а затем срывается на бешеный ритм. Взгляд жадно ловит взметнувшиеся от резкого движения черные волосы, сужение непроглядных глаз. А брюнет мысленно говорит им всем: «Стоп, черт побери! Стоп!». И потирает переносицу в напряжении, беря себя в руки. — И вообще, я думал, ты закончил факультет иностранных языков… — с подозрением изрекает младший. В этих бумагах никакими "иностранными„ и не пахло. Пахло чем-то дурным и крайне рискованным. Биржевые индексы, незаконные переводы, полный бред в итоговых расчетах, никак не соотносимый с исходными данными. Во что глупый старший брат опять ввязался? — И вообще, в бумагах все выглядит так, будто ты совершенно не разбираешься в том, что ты делаешь. — О, а я и не заметил этих ошибок, — Итачи пропускает последние слова брата мимо ушей, с напускным интересом вглядываясь в печатные строчки. — Спасибо, отото… — Я думал, ты работаешь переводчиком в деловых переговорах, — перебивает его брюнет, складывая руки на груди. — Я понимаю, отец, но… Но мне ты мог бы и не врать. — А какая разница, где я вообще работаю? — длинноволосый поднимает взгляд на Саске. Равнодушие. Вот что видит там Учиха. — Мне и Дею предложили хорошую должность с хорошей оплатой и нормированным графиком. Какая разница, где? Деньги ведь есть. А вам проще от того, что вы думаете, что я работаю по специальности. Пожимает плечами. Да, действительно, так легче. Всем. — Но не тебе, — парирует Саске, рассержено вглядываясь в какую-то невзрачную черноту глаз. — Ты зашиваешься на работе, которую даже не любишь! Которую даже не ты выбрал! Для чего? Зачем? Просто потому что так легли карты? Ты знаешь, плыть по течению без движения тоже конечности затекают, как бы вообще плавать не разучиться! — Это ты сейчас так говоришь, отото, — покровительственным тоном говорит Итачи, будто это простая истина. — Все так говорят сначала, все мечтают, все стараются выбрать что-то по душе, а, в итоге, — разбиваются о собственные мечтания. Поэтому я не мечтаю. И иду туда, куда ведет судьба. — Но ведь ты не становишься счастливее от этого, — Саске запоздало понимает, что ведет себя в точности так же, как Наруто. Но ему, в общем-то, плевать. Иногда ‚стиль вдохновенно вещающего придурка‘ идеально подходит для убеждения в чем-то людей. — Я счастлив от того, что просто жив. И что ты жив. И ты рядом со мной. Улыбается. И будто действительно счастлив. А Саске не знает, что добавить. Потому что сердце бьется часто-часто.***
Итачи впервые в своей жизни действительно поверил в судьбу, когда спустя пару дней, босс, проверив его отчеты и прискорбно покачав головой, отправил его из финансового отдела в отдел переговоров. Нет, в действительности, он никогда не страдал фатализмом[1] или чем-то отдаленно похожим, он, скорее, предпочитал вечно плыть по течению, пользуясь принципом ‚Бери что дают, пока дают‘. Однако, что говорится, ‚После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом?‘[2]. Но все же Итачи чувствовал в этом обстоятельстве некую подозрительность, что толкала его поговорить с младшим братиком на тему его новой должности. Определенно. Но только поле того, как сам Итачи чуть-чуть побудет в счастливом шоке. Но это так, мелочи. — Что ты сделал? Именно этой фразой встречают молодого Учиху из школы. Н-да, предъявляют претензии прям с порога, не этого, не этого он ожидал в собственном доме! Однако на лице все равно расползается глупая ухмылка, которую Саске тут же скрывает за непрошибаемой маской. — А-ааа, — глубокомысленно изрекает младший, мучительно медленно разуваясь. А затем под гробовое молчание проходит в гостиную, где на диване, со скрещенными в негодовании руками, его уже поджидает любимый аники. — Думаю, можно поздравить с новой должностью? — Что. Ты. Сделал. — Ого, Итачи включил тон ‚старшего умного-разумного брата‘? — Хм, всего лишь сказал Дейдаре о твоих успехах в экономике. Судя по его задорному ржачу, он упорно не знал, что творится в твоих отчетах, — Итачи поднимает бровь и недовольно фыркает. — Ну, в общем, мы продумали план действий. Тсукури откопал откуда-то твои старые университетские переводы, мы собрали их, а затем поговорили (точнее, говорил я, а Дейдара просто прятался за моей спиной) с твоим шефом, показали ему работы… — Ты говорил с Пейном?! — глаза брюнета расширились, и он испустил нервный смешок, подсчитывая мысленно, сколько шансов на тысячу было у его братика, что он остался вполне живым и даже дееспособным после встречи с его чокнутым боссом. Цифры в расчете не превышали одной сотой на тысячу. Но Итачи вполне мог спихнуть это на свои уже неблестящие способности в математике ну или на излишнюю везучесть его дорогого отото. — Он весьма…интересный собеседник — Смешно, Саске, — уже серьезным тоном одернул его Итачи. — У Пейна раздвоение, а то и растроение личности. Он отлично разбирается в бизнесе, только иногда…разговаривает с собой от разных лиц. Бр-р, слишком много Пейнов порой. — Не суть, но зато у меня ведь получилось его уговорить, — самодовольно ухмыльнулся Саске. — И теперь ты действительно можешь заниматься делом, что тебе по душе. — Не стоило, Саске, — качает головой брюнет. — Я не стою таких трудностей. — Ты стоишь того, чтобы пройти огонь, воду и мамины соленые моти[3]. Так что какой-то там шизанутый босс — мелочи. Итачи рассмеялся. А Саске замер на мгновенье. Глаза, эти глаза, они…смеялись вместе с ним. Впервые Учиха видел, чтобы глубокие омуты наполнял огонь веселья и смеха. — Ты что, до сих пор помнишь.? — Хм, разве можно забыть двойную порцию маминых фирменных соленых сладостей? И да, мне было весьма трудно съесть и твои незаметно. — Тебя об этом никто не просил… — о Ками-сама, Итачи, что, покраснел? Совсем чуть-чуть на скулах, но видны были малиновые пятнышки. — Но твой взгляд был таким умоляюще-милым… — Саске вновь говорил словно через водную пелену, замечая лишь эти улыбающиеся глаза и эту красноту скул. Таким, таким Итачи он не видел никогда. Да и вряд ли кто еще когда-нибудь видел от непрошибаемого Учихи что-то подобное. И это странно грело сердце Саске. — О, глупый отото, перестань… — старший Учиха уже хотел привычно щелкнуть пальцами по лбу младшего, однако рука его была перехвачена на пути к заветной цели. — Что, смущать тебя? Вышло чуть интимнее и откровеннее, чем могло бы быть. Хриплый голос брата резал Итачи слух, но, по странным обстоятельствам, завораживал. Ровно как и глаза, смотрящие не в душу, но в самое сердце. Да, это определенно был космос. Ведь дышать было нечем. А скафандр никак не желал надеваться обратно. Казалось вот-вот и он отправится в бескрайние просторы вселенной без надежды вернуться назад. Хей, но ведь Итачи Учиха не был гребаным романтиком. — Ха-ха, — нервно смеется он, когда понимает, что чувствует чужое горячее дыхание на лице, не подозревая даже, что запах его усилился в несколько десятков раз и снова кружил кое-чью определенную голову. — Звучит как в каком-то дешевом романе, отото. И вырывает руку из стальной хватки брата, вставая и направляясь в свою комнату. — Спасибо, конечно, но… — Итачи оборачивается на самых ступеньках, ведущих на второй этаж. — Правда, не стоило. Я уже привык плыть по течению. Саске еще долго стоит посреди комнаты, пропахшей цитрусами насквозь. Он понимает, знает как никто другой, что брат лжет. Самому себе в первую очередь. Понимает, что запах выдает Итачи с головой. А еще понимает, что попал окончательно. Но точно не понимает, что с этим всем делать. ________________________________________________________________________ [1]Фатализм — вера в предопределённость бытия; мировоззрение, в основе которого убеждённость в неизбежности событий [2] Фраза-отсылка к роману М. Ю. Лермонтова ‚Герой нашего времени‘, к главе ‚Фаталист‘ (и да, один из любимых романов автора ^_^) [3] Моти (яп. 餅) — японский вид рисового теста. Моти делается из истолчённого в пасту клейкого риса, который при долгом толчении и смачивании приобретает сладкий вкус.***
Когда ты представляешь собой бесконечно холодную, апатичную к реальному миру груду льда, порой реально трудно удержать в себе реальные эмоции, испытанные отнюдь не холодным и пустым сердцем. Носить маски ровно как и играть роли трудно, да. Особенно, когда, кажется, мир сам проверяет тебя на прочность бесконечным шквалом событий, вызывающих самые разные эмоции. Радость. На вечно серьезном и хмуром лице счастливая улыбка лишь от того, что тебя отправили в другой отдел, будет выглядеть несколько несуразно, не так ли? Не перед всем же офисом показывать эмоции. Смущение. Когда младший братец непозволительно близко, говорит странно смущающие слова и заполняет своей заботой пустоту где-то в душе. Что же он может подумать, смотря на краснеющее, как у первоклассницы, лицо Итачи? Веселье. Дей шутливо дает ему подзатыльник и отчитывает его за то, что ‚раньше молчал и терпел, чурбан жертвенный!‘. Когда радость еще трепещет легким огнем в сердце, а на щеках — следы недавнего пламени, веселье становится и вовсе невыносимым, так, что хочется улыбаться вечность. Но ведь улыбаются так широко только клоуны, только дурачки…или притворщики. Счастье. На сковороде шипит податливое масло, нож плавно скользит по доске, скрипят дверцы всевозможных шкафчиков и где-то доносится тихий женский голос, направляющий его действия. В кухню вваливается Саске — уставший, голодный и от этого, соответственно, жутко недовольный. Пытается прихватить пару помидоров с доски, но натыкается на нож, направленный куда-то меж его глаз и жесткое ‚не готово еще‘. Женский смех и недовольное бурчание. Сегодня — первый раз, когда Итачи готовит вместе с матерью. И от этого теплота заполняет все его естество. Он держится даже сейчас, но улыбка все же проскакивает против воли на бледных губах. Итачи как никто знает, что быть глыбой трудно: холодно и одиноко. И очень сложно не сорваться. И еще он знает, что точно не боится быть собой, не льдом, только с одним человеком. С тем, с кем быть холодным необходимо было больше всего. Что, если сорвется? Что, если влюбит? О, это будет ужасно в любом случае, ведь дать ничего Итачи взамен не сможет. В любом случае, быть айсбергом удобнее всего. Это было тем немногим, чему он научился у отца. Но, похоже, даже Антарктида когда-нибудь растает, ведь в этот вечер Фугаку Учиха улыбнулся. Сжал руку жены, поблагодарил за ужин и похвалил кулинарное мастерство. Микото в ответ только указала кивком головы на старшего сына: — Я бы и половину всего не осилила без Итачи. Так что сегодняшний ужин его заслуга. И, что было удивительнее всего, легкая улыбка главы семьи не померкла даже тогда, когда взгляд его переметнулся на сглотнувшего Итачи. Быть может, во взгляде даже промелькнуло…удивление и уважение? Саске по правую руку чуть слышно хмыкнул в своей обычной манере. — У Итачи поразительный талант к кулинарии, — а затем с хитрецой взглянул на лицо брата. — И не только. Видел бы ты только его статьи и переводы, отец!.. Длинноволосый настороженно ответил на взгляд, мысленно спрашивая: ‚Что ты задумал, глупый отото?‘ — В самом деле? Если Итачи так же хорош в журналистике и языках, как в кулинарии, я бы хотел взглянуть. Его оценивающий взгляд прошелся по всей напряженной фигуре сына, будто Фугаку видел его в первый раз в жизни. — Действительно, Итачи, почему бы тебе не показать их нам? Мне тоже очень интересно, — Микото тепло улыбнулась, посылая сыну подбадривающий взгляд. — Хорошо, — выдохнул Итачи, поднимаясь с места. В горле пересохло, а ноги, будто деревянные, не слушались. Кое-как доковыляв до комнаты, он дрожащими руками схватил несколько листов, лежащих на самом краю стола — работы, которые он должен был сдать главе отдела завтра. Затем, вздохнув и посчитав про себя для успокоения, он на тех же деревянных ногах спустился вниз. Братишка одобрительно кивнул ему, покорно принимая листы из подрагивающих рук и отдавая их родителям, что тут же погрузились в чтение. Пока строгий взгляд Фугаку бродил по идеально ровным строчкам рукописного текста, Итачи успел мысленно несколько раз прочесть несколько мантр. Он не питал лишних надежд. Да и на что? На то, что отец станет лучше относиться к нему из-за каких-то там листочков? Что поймет, наконец, что достоинство заключается не только в поле? Что, может быть, наконец примет его, Итачи, как своего сына? Абсурд. Полнейший, ничтожнейший бред. Тем не менее, ноги тряслись, и поэтому пришлось ухватиться непослушными руками за край стола. — Что же, могу сказать, — Итачи замер, ожидая своего приговора от ледяного голоса родителя, — что это было неплохо. Он все еще стоял без движения, упершись взглядом в спокойное лицо отца. Глаза его, как всегда, были темны и суровы, но сейчас в них мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее гордость и, возможно, признание. И вот тогда был именно тот момент, когда Итачи почти потерял контроль над всеми, черт их дери, масками. Однако краем сознания он все еще понимал, что именно сейчас, перед отцом, лучше сдержать лицо. Поэтому он лишь кивнул, невидящим взором смотря вперед и, забрав бумаги, повернулся, чтобы направиться к себе, как вдруг: — И прости меня за все…сын. Это простое ‚сын‘ пробудило в нем столько необоснованного, нелепого счастья, что улыбку сдержать не получалось. Да и не хотелось. Поэтому, пользуясь своим положением, Итачи широко улыбнулся, кивая и говоря с огромным трудом твердо: — Конечно, отец. А дойдя до комнаты и плюхнувшись на кровать, даже не беспокоясь о смятых в волнении бумагах, он рассмеялся в переполнявшем его счастье. Таким его и застал Саске: чуть взъерошенным, раскрасневшимся и до жути счастливым, валяющимся посреди кровати в позе морской звезды. — Вот видишь, наш отец на самом деле не такой засранец, каким хочет казаться, — младший присел на край кровати, запуская руку в длинные волосы брата и улыбнулся уголками губ. — Ровно как и ты. — Саске, Саске, Саске… — прошептал Итачи, перехватывая руку отото и, переплетя их пальцы, крепко сжал ее. Он уже полностью потерял над собой контроль, счастливо улыбаясь. Слишком много хорошего свалилось на него за последние несколько дней. — Это ведь ты все устроил, да? Саске, а… а я так счастлив, знаешь? — Я ведь уже говорил — ты стоишь многого, — голос Учихи снизился до донельзя интимного хриплого шепота. И, не вырывая своей руки из плена, положил ладонь другой на щеку Итачи. Большой палец обвел скулу и чернеющий под глазом синяк — следствие долгой работы ‚на износ‘. Старший чуть прикрыл глаза, даже не подозревая каким прекрасным выглядел сейчас в глазах глупого братишки. — Спасибо тебе за все Итачи поднял голову с кровати и приблизился к лицу Саске. Их лбы столкнулись, а Учиха все счастливо улыбался, окончательно закрыв глаза. — Я в действительности люблю тебя, отото. Он прошептал на грани слышимости, а затем вновь упал на подушки, прерывая хрупкую близость. Подняв руку, брюнет вновь, по-привычному ткнул пальцами в лоб Саске. И не знал, как сильно хотелось тому заграбастать своего аники в охапку и зацеловать. Вместо этого он хмыкнул и, встав, направился к двери. — Э-эй, братец, а где мое признание в вечной любви? Нет, Саске бы сказал, Саске бы признался. Если бы не знал в точности, что, если скажет в той интонации, что сказал Итачи, то эти слова будут звучать донельзя фальшиво. А по-другому — Итачи раскусит его.
