Соулмейт для джедая

      На Набу Энакину нравится. Если, правда, не считать вынужденного визита в резиденцию королевы в первый день по приезду. Энакин не любит политиков. Оби-Ван — исключение.       Родовое поместье Кеноби, где Оби-Ван, как шутит он сам, вынужден отбывать свою «ссылку», со всех сторон окружено озерами, по сути, представляя из себя этакий небольшой остров. Впервые в жизни Энакин видит столько воды, если не считать тот единственный визит, что он побывал на Набу маленьким мальчиком. В прошлый раз никто не удосужился провести ему экскурсию дальше болот, да и его детское сознание, и так пропускающее через себя бешеные для татуинского ребенка потоки информации, вряд ли было готово вместить в себя эти просторы.       Времена величия поместья — давно позади. Когда-то оно было заполнено голосами, музыкой и смехом, теперь же здесь воцарилась тишина — не давящая на барабанные перепонки, не угнетающая, словно сжимая сознание в тиски, а приятно обволакивающая, успокаивая душу. Вот оно — идеальное место для единения с Силой, а не этот ваш Храм джедаев, где Энакину удаётся единиться разве что с нервным тиком, неизбежно возникающим после долгих часов тренировок в медитации, которыми истязал его Квай-Гон. Идеальное место, чтобы укрыться от опасности… Или укрыться вдвоем от всего мира.       — А… Сатин, верно же?.. Она бывала здесь? — спрашивает Энакин.       — Это поместье давно не предназначено для приема. Я обычно не приглашаю сюда гостей, — отрицательно качает головой Оби-Ван, и это приносит Скайуокеру облегчение. Хотя бы ненадолго.       Дни тянутся медленно. Но не мучительно, а мучительно-приятно.       — Мой отец был художником, — говорит однажды Оби-Ван, застав Энакина, убивающим время за разглядыванием картин, украшающих обветшавшую стену. — Это последняя его картина, — продолжает он, когда внимание приковано к нему, взглядом скользя с лица Энакина прямо за его плечо. — Она написана в день коронации моей сестры.       — Так королева… Твоя сестра? — Энакин широко раскрывает глаза, припоминая разговор Оби-Вана с королевой, совсем не похожий на то, как должен был бы выглядеть диалог брата и сестры.       — Ну да, — пожимает плечами Кеноби. — Я — средний ребенок в семье, так что после смерти матери трон перешел к ней, я же стал сенатором.       — Но ведь получается, есть и третий ребенок?       — Да, младшая сестренка с детства говорила, что ее тошнит от всей этой политики. Хотя мать всегда была против, но после ее смерти она твердо решила, что хочет стать актрисой.       — Могу ее понять, — издает короткий смешок Энакин.       — Правда? Значит, не спроста мне казалось, что вы похожи.       Оби-Ван рассказывает о своих родных без какого-то особого сожаления. У Энакина же сердце на миг обливается кровью, когда он вспоминает о маме.       Он знает, что с ней все в порядке. Она больше не рабыня, не безвольная служанка. Дважды Квай-Гон позволял себе слегка отклонить курс после задания и, зная, как падаван тоскует по матери, привозил его на Татуин, проведать ее. На момент последнего визита Энакин был уже подростком, почти юношей.       Он познакомился со своим отчимом. Этот человек, фермер по фамилии Ларс, ему понравился, но вместе с тем, Энакин понял, что он и его сын никогда бы не стали для него семьей, как стал его учитель. Клигг — так его звали — любил Шми Скайуокер, а она любила в ответ. И это все, что было важно для Энакина. С Татуина он улетал с легким сердцем, без надежды вернуться сюда, в эту неприветливую пустошь. Он по-прежнему любил мать больше всего на свете, но теперь он был спокоен.       Наверное, Сила знала свое дело, когда разделила их. Было ли так лучше для матери и сына? Нет. Но так правильно. Когда каждый — на своем месте.       Но эти тревожные сны, которые одолевают Энакина каждую ночь в этом благословленном Силой месте, отравляют его дни смутной, почти неуловимой тревогой. И в них была мама.       От очередного кошмара его пробуждает Оби-Ван. По пробивающимся сквозь окно лучам солнца, спадающим на его одеяло и мягко скользящим по нему, Энакин понимает, что уже утро. Но почему здесь Оби-Ван? Он так стонал во сне, что привлек его внимание, или…       Ответ оказывается куда проще:       — Я решил сходить к озеру, искупаться. Не хочешь составить компанию? — предлагает Оби-Ван, вставая с края кровати Энакина, наблюдая за солнечным лучом, бегущим вверх по обнаженной груди Скайуокера и ложащимся полоской света на его лицо, заставив зажмуриться.       — Хорошо, только дай мне одеться, — смущенно улыбается Энакин, натягивая на себя одеяло.       Спустя двадцать минут они уже на пляже. Энакин наклоняется к воде, дотрагиваясь до прозрачной серебристой глади кончиками пальцев. Он не понимает, зачем они пришли сюда, но все же решает, что это весьма приятная прогулка. Легкий ветер колышет русые волосы, обдавая своей приятной прохладой обнажившийся лоб Энакина, покрытый испариной, и сгоняя с него остатки ночного бреда.       Пока Энакин бесцельно любуется водой и наслаждается прикосновениями ветра, Оби-Ван уже успевает раздеться до белья, с разбега прыгая в воду чуть ли не перед носом Энакина, так, что до него долетают влажные капли:       — Присоединяйся! — предлагает Кеноби. — Водичка — что надо.       — Спасибо, я лучше посижу, — бурчит себе под нос Скайуокер, оглядываясь по сторонам и, не найдя даже жалкого бревна, усаживается на песок, смиряясь с тем, что дома ему придется вытряхивать от него свою одежду.       Отсюда он наблюдает за Оби-Ваном, про себя делая вывод, что тот недурно плавает. Однако, сделав заплыв, сенатор возвращается, по пояс выходя из воды. Ох уж этот его обнаженный торс. Сегодня ночью он определенно не даст Энакину заснуть… Что ж, это в любом случае приятнее, чем кошмары.       — Эни, я позвал тебя сюда не для того, чтобы ты наслаждался видами. Идем, — машет он рукой в свою сторону.       — Я… Я никогда не плавал до этого, — с неохотой отвечает Энакин. Больше всего на свете он ненавидит признавать, что не умеет чего бы то ни было. Но где же было научиться плавать ребенку, выросшему посреди песков и проведшему юность в мегаполисе?       — Это не так сложно, я научу, — улыбается Оби-Ван. На мгновение, он как-то ехидно прищуривается. — Или ты боишься воды?       Нет, разумеется, Энакин не боится утонуть — в любом случае, он сможет обезопасить себя с помощью Силы. А вот опозориться перед Оби-Ваном своими неуклюжими барахтаниями, словно брошенная в воду вомп-крыса — да.       Стянув с себя одежду, успев мысленно выругаться всеми известными ему словами на хаттском — самом богатом нецензурной бранью языке из всех, известных ему — Энакин медленно заходит в воду по пояс, обхватывая себя за плечи, поскольку находиться в воде гораздо более зябко, чем на берегу.       — Прекрасно. А теперь ложись, — удовлетворенно кивает Оби-Ван.       — Что? — недоверчиво переспрашивает Скайуокер, чувствуя себя круглым дураком.       — Давай, попробуй лечь на спину, не бойся, я тебя подстрахую, — мягко улыбается Кеноби.       Одну руку он кладет на спину Скайуокера, между его лопаток, и это еще можно вытерпеть, но когда вторая ладонь ложится на плоский юношеский живот, Энакин физически ощущает внутри себя сгусток тепла в районе солнечного сплетения. Он сдавленно прерывисто выдыхает, и отдается во власть рук Оби-Вана, укладывающих его на поверхность воды. Взошедшее солнце, что светит прямо над ним, заставляет Энакина закрыть глаза, расслабившись, когда тепло разливается внутри.       Он не замечает момента, когда перестает чувствовать руки Оби-Вана, но, приоткрыв глаза, щурясь от солнечного света, он уже не обнаруживает его стоящим над собой. Энакин переворачивается, нащупывая ногами дно и вставая. Оби-Ван обнаруживается неподалеку.       — Ну все, кажется, мы готовы учиться плавать, — одобрительно улыбается он.       — А это только что тогда что было? — возмущается Энакин.       Проходит минута прежде, чем он понимает: то были пустяки. Пустяки в сравнении с тем моментом, когда Кеноби, придерживая его рукой, согнутой в локте, под грудь, слабо надавливает второй ладонью на бедра Скайуокера сзади:       — Энакин! Да не выпячивай ты их так! Во-от, расслабься.       Энакин позволяет направлять себя, так старательно выполняя каждое движение, что должно быть, если бы это увидел Квай-Гон, он бы позавидовал педагогическому таланту Оби-Вана.       — Все, хватит с тебя. Все губы вон синие, — сжаливается он над Энакином, когда у того от непривычно долгого барахтания в воде зуб на зуб перестает попадать.       — Согрей их, — умоляюще произносит Энакин.       — Что? — только и успевает произнести Кеноби, прежде чем мягкие, но требовательные холодные губы накрывают его собственные, заставляя на минуту забыться, растворившись в этом мимолетном поцелуе. Только после он отстраняет от себя Скайуокера. — Не стоит…       — Не стоит что? — шаловливо улыбается Энакин, как школьник, только что совершивший что-то, заслуживающее наказания, но оттого лишь более довольный собой.       — Ты сам прекрасно знаешь, — отвечает Оби-Ван. Видно, что ему неловко говорить об этом. — Пошли на берег.       Несмотря на опасения Энакина, что после этого поцелуя Оби-Ван начнет избегать его, этого не происходит. Все остается таким, словно ничего и не произошло. Хотя Энакин ожидал хоть каких-то изменений, это его не расстраивает, а напротив, пробуждает в нем ранее дремавшую уверенность.       — Оби-Ван, а ты и Сатин… У вас был, ну, секс? — спрашивает он как бы между прочим, когда, спустя пару дней, лежит с Оби-Ваном на поляне, где они устроили пикник.       Эта мысль посещает Энакина уже не впервые. Он пытается представить Оби-Вана и смутно запомнившуюся блондинку в столь интимный момент, но вместо растрепавшихся по подушке светлых волос Сатин упорно представляются свои собственные, русые и непокорные.       Оби-Ван давится напитком, ошалевше уставившись на Скайуокера. И всё же удовлетворяет его любопытство:       — Видишь ли, Сатин — герцогиня. И ее статус подразумевает соблюдение некоторых традиций. Девушки ее уровня обязывают дождаться свадьбы, и лишь потом… — он краснеет, так и не закончив мысль.       Зато юноши уровня Энакина ни к чему не обязывают. Бери хоть прямо сейчас, на этой криффовой прекрасной поляне.       Скайуокера так и подмывает сказать это вслух, но произносит он другое:       — Так значит, ты не можешь быть уверен в том, что она — твоя родственная душа? Он вспоминает те голофильмы, которые он и еще несколько падаванов смотрели тайком от учителей пару лет назад. Пара — чаще всего парень и девушка, но бывало, что это оказывались двое парней или две девушки — проводила вместе ночь, а наутро определяла по метке, оставленной партнером на теле одного или обоих из них, что они являются родственными душами. Конечно, в этом весь сюжет не заключался, но все же в большинстве своем голофильмы про любовь были однообразными, и Энакину быстро наскучило смотреть их.       Однажды он даже поинтересовался у мастера, бывают ли родственные души у джедаев. Падме, сидевшая рядом, ехидно предложила Энакину перечитать Кодекс, особое внимание уделив главе, где говорилось об отношениях среди джедаев.       Квай-Гон же, проигнорировав замечание ученицы, ответил следующее:       — О таком не принято говорить. По умолчанию считается, что джедаи созданы не для отношений, а для службы высшему благу. Однако, существуют исключения, для которых сама Сила предусмотрела родственную душу. Впрочем, такой джедай, особенно имеющий крепкую связь с Силой, обычно заранее может догадываться, кто это. Как правило, сны и видения подсказывают ему. Тут есть еще одно… Говорят, джедай способен изменять судьбу своего соулмейта, например, предотвращая какие-то события, которым суждено произойти.       — По голове бы тебе, Энакин, Кодексом дать хорошенько, — заключила Падме. — И вам, мастер, тоже не помешает.       Оби-Ван же некоторое время молчит, опустив взгляд на Энакина, который разлегся прямо на траве, и словно бы неохотно, отвечает:       — После свадьбы все эти подростковые глупости перестанут быть важными… Стой-ка. Стой, не шевелись, — он вдруг ложится возле Энакина, взяв пальцами его тонкую падаванскую косичку, пропуская сквозь них, и улыбается, заметив небольшой цветок, застрявший стеблем между ее прядками. Недолго думая, срывает еще несколько мелких цветочков, приплетая их стеблями к косичке.       Затаив дыхание, Энакин наблюдает за этими действиями, а после, когда тонкая коса уже готовой работой падает к нему на грудь, также улыбается и тихо смеется, вдруг резко притихнув и распахнув глаза. Медленно повернувшись набок, лежа напротив Оби-Вана, он произносит:       — А ведь сегодня мне исполнилось двадцать лет…       — Что ж… С днем рождения, Эни, — улыбается тот, переворачивая Скайуокера обратно на спину и, нависнув над ним, срывает с губ второй в жизни поцелуй. Настолько короткий, что Энакин не успевает удивиться. И столь быстро отстраняется, что Энакин не успевает прижаться губами, чтобы потребовать нового.       Тем вечером он долго не может уснуть. Мысли переполняют его мозг, и лишь дыхательные упражнения помогают будущему джедаю расслабиться, погрузившись в приятную дремоту, сквозь которую он слышит скрип двери и чьи-то шаги по полу. Они прерываются где-то рядом с кроватью. Фигура в темноте склоняется над кроватью Энакина, и голос Оби-Вана вырывает его из фазы быстрого сна:       — Я едва не забыл про подарок… Я же не мог этого допустить, верно?