По млечному свету

Перед глазами человека разворачивались картины весенней степи: сверху бескрайний океан неба, снизу зеленое беспределье трав, разбавляемое желтыми, красными и, изредка, белыми огоньками цветущих тюльпанов. Воздух тут был другой, не такой как в лесу. Хотя аромат леса он хорошо помнил: жил там последние годы. И небо было голубее, а трава — зеленее. На шамана, привыкшего к просторам, лес давил, усложнял камлание — для танца с ветром душе приходилось подниматься выше деревьев. И возрастал риск заблудиться и не найти свое физическое тело после камлания, особенно когда приходилось сражаться. Лес вообще оставался для шамана полным загадок, сродни извечной загадке женской души — не случайно именно женщина охраняла тайные врата между мирами. В легендах степняков ее образ сохранился только в виде Мыстан Кемпир — старухи, которая специализируется исключительно на пакостях герою. Впрочем, Баба-Яга была женщиной в подлинном значении этого слова. Непредсказуемая как стихия, мудрая как вечность, неоднозначная как добро и зло, над которыми она стояла — Баба-Яга передала названные качества всем своим дочерям, вышедшим из Леса. Шаман улыбнулся своим размышлениям. Для него даже весенняя роща березок, украшенных сережками, напоминала о глубине Леса. И женщины Леса были другие: гордые, своевольные. Он не ужился с ними. То ли дело степные девушки — сразу видно, кто пери, а кто потомок ведьмы Мыстан Кемпир. Степь многолика, но проста, она как женщина, признающая мужчину. А в Лесу правил Леший — мужчина, который благоволил женщинам. Шаман погладил свою бороду и пошел к небольшому пригорку, густо заросшему травой. Легкий ветерок разносил аромат потревоженных шагами трав. На подъеме подул несильный ветер, побуждающий расправить несуществующие крылья, чтобы подняться навстречу золотому солнцу. Мужчина разулся, намотал на сапоги портянки и отставил обувку в сторону. Шаман встал спиной к ветерку, повел от себя правой рукой, всей кожей ощущая, как ветер закручивается вокруг нее, льнет как волк, вскормленный с первых дней. Плавное движение рукой вверх — и будто горячее маленькое солнышко засияло над головой шамана, чтобы тут же раствориться в сложенных на уровне солнечного сплетения ладонях. Шаман начал двигаться быстрее, подчиняясь усиливающемуся ветру. Со стороны казалось, что он то ли танцует, то ли выполняет ката, сливаясь со своей стихией. Резкий порыв ветра дыхнул холодом севера на мужчину, застывшему в финальной стойке атакующего щита. Аромат примятой травы стал ярче, когда он упал, раскинув в стороны руки и ноги. Весеннее солнце согревало, дарило чувство покоя и безмятежности. Глаза шамана закрылись — он увидел себя парящим высоко над своим телом. Сквозь голубое небо просвечивали темные пустоты между мирами, Солнце и Луна рядом висели над его головой, а Млечный Путь, как и всегда, манил пробежаться по усыпанной яркими звездами небесной дорожке. Шаман потянулся к нему, делая первый шаг — путешествие обещало быть долгим. Но наткнулся на лапу и, отброшенный ею, начал падать, возвращаясь к своему телу. Затормозить удалось почти у самой земли, пробив полосу тумана. Он осмотрелся: туман скрывал все, кроме небольшого пятачка вокруг костра. Рядом с костром сидел медведь, который веткой поправлял дрова. Мужчина приложил правую руку к сердцу и склонил голову. — Первопредок… — договорить ему не удалось: сзади под коленки его толкнул матерый волчара и шаман практически выпал из тумана под ноги медведю. — Ну здравствуй, потомок, — пробурчал медведь. — Скажи… вот куда ты сунулся? Совсем аля-улю? Шаман сел, поправил одежу и пригладил бороду, чтобы скрыть замешательство. Волк лег справа от него, прищурив глаза на огонь. Сверху скачками спустилась рысь и заняла свободное место. Взгляды трех зверей сошлись на человеке, который почувствовал себя совсем неуютно. — А что такого-то? Шаману открыты все пути этого мира. — Вот именно! Этого мира! — фыркнул, дернув кисточками, рысь. — А ты полез на пути богов и демиургов. Они не любят соперников. Большая кошка когтила землю, пытаясь совладать с переживанием за далекого потомка, подвергшего себя опасности безвозвратного ухода. — Если ты уйдешь этой дорогой, ты не сможешь вернуться к пращурам и мы не сможем тебе помочь, — подрагивающая шкура волка выдавала сильное беспокойство. Беспокойство первозверей было обоснованным: цивилизация сказалась и на шаманах — они все реже и реже работали напрямую с первопредками, а те без воззваний теряли силу, теряли себя среди новых, наглых, негармоничных и неестественных тотемов. Но вот в этом конкретном шамане одинаково сильно проявилась кровь всех трех первозверей. Когда они столкнулись в день его инициации, то устроили драку за право принять шамана в свой род. Победитель в драке не определился и право выбора предоставили человеку. Первозвери так до сих пор и не поняли, как же ему удалось гармоничное соединить в себе три тотема, но не хотели терять умеющего слышать и общаться с ними потомка. — Ты в своем праве. Мы можем предупредить, но не удерживать, — медведь с силой ударил веткой по костру, пепел и искры ослепили шамана. Когда он проморгался и открыл глаза, тумана не было. Голубое, под цвет глаз мужчины, небо оставалось таким же чистым, а солнце по прежнему грело. — И все же… дорогу осилит ищущий, — сказал человек и улыбнулся, чувствуя как уходит тяжесть сомнений.