quiet water.

мама я так устал можно я посплю в твоем доме? [mitski - class of 2013] Колено ужасно саднило после удара об землю. Еще бы – попробуй слететь с летящего на всех парах велосипеда и ничего не повредить. Санс всхлипывал, но мужественно сдерживал слезы – потому что Папайрус с интересом смотрел на него из своей коляски. Ему было всего несколько месяцев от роду, вряд ли он вообще понимал пока что концепт слез, но очень сильно хотелось показать брату, что он самый сильный и могущественный – пусть мелкий пока этого и не понимал. - больно, - тем не менее, озвучивал он, и зажмурился, потирая коленку. Лучше не стало, к сожалению. - А я тебя предупреждала. Укоризненный, но мягкий голос раздался позади, и он услышал, как кто-то поднимает его новенький двухколесный велосипед, попытка научиться кататься на котором не увенчалась успехом, а потом – почувствовал, как на его плечи ложиться нежная рука, а вторая аккуратно дотрагивается до пострадавшего колена. У владелицы руки были аккуратно постриженные ногти и уже потускневшее кольцо на безымянном пальце. Человеческом. - И папа тебе говорил – надевай наколенники! – продолжала ругаться, но по-доброму, женщина. – Хорошо, что хотя бы шлем нацепил. Дай посмотреть… - чужое лицо наклонилось к его коленке, закрытое рыжими кудрями. – Ну вот, вроде ничего серьезного. Она помогла ему подняться. Санс, продолжая всхлипывать, вытер локтем все же проступившие слезы. К счастью, этого Папайрус не видел – отвлекся на, видимо, очень вкусную погремушку. - Давай мазью намажу, не будет так болеть. Санс не стал спорить – это было бесполезно. Мама всегда права. Даже если ему поначалу казалось, что это совсем не так. Мазь легла на пострадавшее колено приятной прохладой, и Санс выдохнул – действительно, стало полегче. От аккуратных материнских поглаживаний, казалось, боль совсем уже прошла – пульсировала совсем чуть-чуть. Он держался за мамино плечо, пока она размазывала мазь по его кости, и рассматривал ее пышную шевелюру. Когда он был помладше, и они еще спали в одной кровати, его любимым занятием было, засыпая, наматывать прядь на палец, считая, сколько получится витков. - Ну вот и все. Будешь еще кататься? Санс воодушевленно закивал, и мама подняла голову, откидывая с плеча рыжие пряди. Он был уверен, что сейчас увидит ее нежную улыбку, но… Как бы он ни всматривался в ее лицо, он не мог увидеть ничего.

***

Сансу кажется, что это нечестно. Часы на кухне висят над и так высоким холодильником, а с его ростом он может увидеть, сколько сейчас времени, только если посмотрит на них из коридора. А так он может только слышать раздражающее тиканье, словно дразнящее – мы тут, и увидеть ты нас не можешь. И со сном точно также. Собственный мозг будто издевается над ним, подкидывая снова и снова воспоминания о матери, но, как ни старается, он не может вспомнить ее лица. Ни форму ее носа, ни цвет глаз, и самое обидное – он не знает, как она улыбалась. Зависть к отцу и Папайрусу грызет его изнутри. Папайрус вряд ли часто думает о ней, а отец… Отец никогда не рассказывал о ней им. Видимо, он считает, что Сансу достаточно смутных воспоминаний из пятилетнего возраста, а Папайрус может прожить и без лишних подробностей. Впрочем, какие-то крупицы у него все же сохранились. Одна крупица: лишь однажды, недавно, когда они готовили ужин (один в очередной раз замешивал безумную смесь для спагетти, а другой разогревал полуфабрикаты), спустя пару дней после вечеринки Фриск, Папайрус вдруг сказал: - Я недавно вспомнил, как мама пела мне колыбельную. Санс тогда опешил – ни разу до этого Папайрус не упоминал, что у него были хоть какие-то воспоминания. Но прежде, чем он сообразил с ответом, Папайрус тут же перевел тему и стал рассказывать о своей последней тренировке с Андайн, и Санс без лишних намеков понял, что лучше не расспрашивать брата ни о чем. Когда они, сидя перед телевизором, молча жевали под последний выпуск шоу Меттатона, Санс украдкой поглядывал на Папайруса – может, ему показалось, но тот выглядел намного грустнее и серьезнее, чем обычно. И тогда он с ужасом понял, что Папайрус взрослеет. Глупо полагать, что он навсегда останется его маленьким наивным младшим братом. Но Сансу так сильно хочется, чтобы ничего не менялось как можно дольше. Чтобы он продолжал строить свои бесполезные ловушки, – уже не для человека, а так, как хобби – чтобы они все также с Фриск опрокидывали друг друга в снег, а свидание оставалось забавной игрой, за которой не кроется никаких глубинных, взрослых эмоций. И Санс со страхом понимает, что однажды и он сам станет еще старше, начнет думать о вещах совершенно другого уровня – и забудет то, что будет казаться несущественным. Может ли он забыть, как они с Гриллби гуляли после школы, затягивая время до последнего, чтобы не делать домашку? Или как он держал Чару за руку – впервые за множество лет? Или что у мамы были длинные рыжие кудри? Нет, думает Санс. Нет, такие вещи точно нельзя забывать. И тогда он звонит Ториэль. Ему нравится Новый Дом. Он, по сути, точная копия Старого Дома, но есть в нем что-то особенное. Может быть дело в какой-то особой атмосфере Руин, или в том, что в нем всегда пахнет булочками с корицей или ирисковым пирогом – прямо как в детстве, когда Гастер засиживался на работе, и братья-скелеты коротали вечера у семьи Дриимурров и иногда даже оставались на ночь. Один раз они все вместе так заигрались, что заснули вчетвером на одной кровати, пока смотрели мультики: Санс – растянувшись прямо у стены, Чара – рядом в обнимку с маленьким Азриэлем, Папайрус – свернувшийся у них в ногах калачиком. Санс готов поспорить, что где-то в фотоальбомах Азгора до сих пор хранится та забавная фотография – на ней еще у Азриэля изо рта выдувается сопливый пузырь, а у Чары смешно открыт рот. Это было еще в Старом Доме, и тогда там всегда звучал громкий смех и пахло выпечкой, а сейчас он молчаливый и переполнен золотыми цветами. Санс их ненавидит. Когда он появляется на пороге Нового Дома, ему навстречу сразу бросается Фриск – как будто они не виделись неделю назад. Санс приветливо треплет ее по взлохмаченной макушке. Та не задерживается с ним поболтать и убегает обратно в комнату, откуда выглядывает Азгор и басом здоровается. Санс неловко кивает в знак приветствия. Ему всегда было неловко с королем – даже несмотря на то, как часто он виделся с ним в детстве. - Санс! – слышит он голос Ториэль, и тут же этому оклику вторит грохот кастрюлей. – Проходи в зал! Я готовлю, не могу пока отойти! Санс послушно следует на зов и проходит в просторную комнату с камином. Его окутывает еще более яркий запах выпечки, он с наслаждением вдыхает его и уже чувствует, как рот наполняется слюной. Будет ли нагло попросить кусочек?.. Вопреки своим словам о том, что она не может отвлекаться, Ториэль выходит из кухни и с теплом улыбается Сансу. Ее руки перепачканы в муке, как и забавный розовый фартук с цветочками, а очки немного соскальзывают с носа, и она неловко поправляет их локтем. - Погоди секунду, - просит она, - я сейчас поставлю пирог в духовку и поболтаю с тобой. Пока посиди у камина, ладно? Или иди к Азгору и Фриск, они собирают пазлы, можешь составить им компанию! Санс не успевает ответить, что предпочитает судоку, как Ториэль опять исчезает в дверях кухни, и ему остается только молча усесться в огромное кресло, явно не предназначенное для таких маленьких гостей, и окинуть взглядом корешки книг на полке. Среди множеств рецептов и детских сказок он замечает Чарину книгу. Любопытство одолевает его, и он открывает работу на первой странице. К его удивлению, на ней рядом с титульником – надпись, оставленная аккуратным почерком Чары: «Ториэль, за все твои пироги и свитера» Это заставляет Санса улыбнуться краешком губы. Подпись выглядит настолько сентиментально, что он может представить, как Чара слегка покрывается румянцем, бормоча тихонько, как это глупо, но все равно аккуратно выводя посвящение. Мысль о том, как забавно Чара выглядит, когда делает такие трогательные вещи, заставляет его вспомнить об их последней встрече, о том, как она аккуратно наблюдала за влюбленными Альфис и Андайн, как они оба краснели, держась за руки, но при этом не размыкая пальцами, и как он в конце пути стоял напротив него и мысленно подкидывал монетку. Сделать или не сделать? Да или нет? Лучше сказать или сдохнуть? Тогда нерешительность взяла верх. Или это была не нерешительность, а опасение, или недоверие – в последнее время Санс сам себя не понимал. Чара-убийца из прошлого смешивается с Чарой-человеком из настоящего, и его сводит это с ума, потому что он держит ее за кисть, и в голове всплывает воспоминание, как он ломал ее легким движением, а сейчас ему хочется сжать ее посильнее, прикоснуться языком к покрасневшим костяшкам… Так, стоп. Санс захлопывает книгу шумнее, чем хотелось бы ему, и резким движением запихивает ее обратно, на всякий случай еще и отсаживаясь на другой край кресла. Словно это книга виновата в том, что он ведет себя непоследовательно и неадекватно. Стоит ли ей позвонить? Но тут в комнату наконец-то возвращается в Ториэль, и Санс этому несказанно радуется – потому что чем дольше он крутит в голове эти мысли, тем больше он придумывает возможностей развития событий, одна хуже другой, и лучше всего сейчас просто не размышлять об этом. И, наконец, получить долгожданные ответы. - Твоя мама, - говорит Ториэль, после нескольких чашек чая, вежливых разговоров ни о чем и прямого вопроса Санса, когда он уже не мог больше терпеть и перешел к делу, - была необыкновенной. Как минимум, потому что благодаря ей появились на свет вы с Папайрусом, - она ласково смотрит на него, подливая в чашку еще немного чая, и в этот момент Санс остро чувствует, какая она взрослая. Еще он вспоминает их разговоры, разделенной стеной, когда он шутил дурацкие шутки и притворялся, что не знает ее – а она верила, и он искренне благодарен, что она не разозлилась на него за этот маленький обман. Бессонные ночи рефлексии привели Санса к мысли, что он просто по ней скучал – и одновременно не находил в себе сил признаться в этом. Признаться в этом означало принять произошедшее и неизбежное. - Но дело не только в этом, конечно же, - продолжает Ториэль, и ставит пузатый фарфоровый чайник с розовыми цветочками на подставку. – Я хочу сказать… на Поверхности у нее была целая жизнь. Но она оставила ее, ушла вместе с нами в подземелье, - Ториэль качает головой и вздыхает, улыбка замирает на ее губах. – Кто-то скажет, что это глупое самопожертвование – я считаю, это любовь. - к отцу? – хмуро спрашивает Санс. На этом моменте ему становится немного грустно за маму. Он думает, что она сделала огромную жертву – стоило ли оно того? - Нет, - Ториэль снова качает головой. – То есть… не только. Конечно, она очень его любила – но также она любила и всех нас. Она была главным медиком во время войны и сильно помогла нам. В том числе и когда мы оказались здесь. Первая больница была построена именно благодаря ее усилиям. Санс делает глоток чая – он чувствует, как он стекает по его глотке, ошпаривает ребра и растворяется, поглощаемый внутренней магией. Глаза начинает щипать, и он прячет их за идущим от напитка паром. - как они познакомились? – глухо интересуется он. – мои родители. Ториэль задумчиво подпирает подбородок большой мохнатой рукой, устремляя взгляд вверх. - В разгар войны. Гастер экспериментировал с новым оружием. Он ушел вглубь леса, чтобы ненароком не пристрелить кого-то и не привлечь лишнее внимание… а в этот момент Шиа как раз собирала травы для своих солдат, - на этом моменте Ториэль расплывается в улыбке, и на уголках рта появляются маленькие морщины. – Гастер чуть не подстрелил его, а она здорово огрела его камнем по голове – по крайней мере, так они нам рассказывали… Потом они стали устраивать тайные свидания, - Ториэль хихикает. - Это так романтично! – раздается вздох, и Санс испуганно вздрагивает, резко поворачивая голову в сторону: увлекшись слушаньем, он даже не заметил, как в комнату вошли Азгор с Фриск на плечах, которая с блеском в глазах теперь слушает рассказ приемной матери (надо сказать, что король тоже не отставал – по его выражению морды кажется, что он вот-вот расплачется). - Да, на том самом месте… а потом Шиа перешла на нашу сторону, - Ториэль вздыхает, и на этом моменте ее лицо грустнеет. – Надо сказать, ей это решение далось непросто… но после того, как человеческий принц отправил в тюрьму солдат, которые отказались казнить пленных монстров, она больше не колебалась. Надо сказать, наша магия была сильна – но вот в практической медицине мы сильно отставали от людей, и ее помощь была как нельзя кстати… Санс задумчиво хмурится, пытаясь вспомнить, что в школе им рассказывали о войне на уроках истории. Но, кажется, тогда они с Гриллби были слишком заняты изготовлением бумажных корабликов. - Она была очень доброй, - продолжает Ториэль, - самой доброй из всех, кого я когда-либо встречала… И прекрасным врачом, просто отличным. Именно она помогала мне в родах, - на этом моменте она краснеет и поспешно продолжает, будто решив, что сказала лишнего: – И в любом случае… война закончилась бы по-другому, не помоги она нам. - Но вы же проиграли, - тихо произносит Фриск, и Ториэль уже открывает рот, чтобы ответить, как Санс слышит голос Азгора – необычно серьезный и тихий. Обычно он звучит, как лесная поляна, покрытая цветами и полная солнечных зайчиков – а сейчас как затихший в сумерках луг. - Без нее мы потеряли бы намного больше монстров. Она спасла нас. - И она активно помогала восстановиться тем, кто плохо пережил перенос в Подземелье, - поддерживает его Ториэль, выглядя немного недовольно из-за того, что ее перебил бывший муж, - учитывая, что ей самой было не слишком просто… И нельзя списывать со счетов ее влияние на Гастера, - на этом моменте она легко улыбается, пытаясь разрядить атмосферу. – С ней он стал… более выносим. - О, да! – вдруг резко включается обратно в разговор Азгор, и Санс подпрыгивает от неожиданно громкого восклицания. – Я помню, как у него ничего не получалось с модернизацией той пушки – я думал, он весь наш лагерь разнесет из-за этого, и меня заодно. И тут она пришла из лазарета, и все его злость как рукой сняла. Ториэль, сначала нахмурившаяся, когда Азгор заговорил, вдруг светлеет и активно кивает: - Да-да! А помнишь, как он обнаружил, что строители перепутали чертежи и начали закладывать неправильно фундамент Ядра? Я думала, он сейчас спроектирует на месте какую-нибудь бомбу и тут же ее смастерит, чтобы их всех подорвать. Причем это бы не решило проблему. А она пришла, сказала ему пару слов, потом что-то этим горе-мастерам, и к концу недели все уже было переделано как надо. - О, а как же тот случай, когда мы наткнулись на них в… - тут Азгор резко прерывается, наткнувшись взглядом на вытаращенные глаза Ториэль, и бормочет: - впрочем, об этом при детях лучше не вспоминать… Они начинают наперебой вспоминать истории о Шиа и Гастере, о строительстве больницы, о праздновании новоселья в Сноудине, о свадьбе и о платье, украшенном цветами, о том, как Санса было невозможно уложить спать в младенчестве, и о многих, многих других вещах; Фриск слушает их с приоткрытым ртом и звездочками в глазах, а Санс пытается представить. Если бы мама не умерла, было ли это похоже на то, что происходит ли они сейчас? Собирались бы они вот так вот вчетвером по вечерам, за ужином и теплым чаем, вспоминали бы прошлое, обсуждали бы будущее? Смотрели бы вместе шоу Меттатона? Мог бы он спросить у мамы совета? Могла ли мама бы ему помочь? Разговоры начинают стихать и уходить на второй план, и Санс смотрит на свое отражение в чашке – смотрит, пока глаза застилает туман, пока бурные обсуждения звучат так, будто он скрыт от них за стеной, и пока по щеке ползет что-то мокрое и холодное. Похожее на червяка. - Санс, - звучит тихий шепот рядом с собой, и чьи-то теплые – человеческие – руки обвивают его шею. Фриск утыкается в капюшон его толстовки и прижимает к себе. Санс понимает, что Ториэль и Азгор замолчали, и в их взглядах, направленных на него, читается что-то очень тяжелое и сочувствующее – а еще он понимает, что расплакался. Он поспешно вытирает ладонью выступившие слезы на лице, но уже слишком поздно. - я просто обжегся, - пытается оправдать он, но тут на его плечо ложится тяжелая мохнатая ладонь, а на другое плечо – вторая, но поменьше. От Ториэль пахнет корицей, от Азгора – ирисками. Фриск, всхлипывающая ему в шею – видимо, в знак поддержки – пахнет вязаным свитером и уходящим детством. - Мне жаль, что это мы, - мягко говорит Ториэль, - мы, а не твои родители рассказывают тебе об их любви. «вы не виноваты», - хочет сказать Санс, но понимает, что, если откроет рот – точно разрыдается. - Это ужасно – потерять маму в таком возрасте, - голос Ториэль тоже начинает дрожать. – Но, Санс, я хочу, чтобы ты знал – она вас очень любила. И еще кое-что… Это звучит как клише, но этого достаточно. Достаточно, чтобы Санс в это немного поверил. - Подожди тут. Ториэль исчезает на минуту, оставляя Санса в мохнатых объятиях Азгора и крохотных по сравнению с ним – Фриск, и возвращается с каким-то потрепанным квадратиком бумаги в руке. Когда она протягивает его ему, Санс видит, что это фотография. «это же я». - это же я, - удивленно произносит он и переводит взгляд. – и… - Да, - подтверждает с улыбкой Ториэль. – Это Шиа. Его мама. На фотографии она держит его, недовольного, что его заставили фотографироваться, за руку, а пальцы другой ладони переплетены с пальцами его отца, на груди которого в слинге свисает спящий Папайрус – совсем крохотный. У мамы Санса огромные глаза, нос с небольшой горбинкой и – цвета на фотографии немного выцвели, но это все еще видно – рыжие кудрявые волосы, пышной копной опускающиеся ниже плеч. Чем дольше Санс смотрит на фотографию, тем больше ему кажется, что он начинает ее даже слышать – притворное ворчание отца, его собственное нытье о том, что он хочет домой, смех маленького Папайруса и тихий-тихий, отдаленный, но знакомый голос мамы. Он видит ее лицо – теперь точно и ярко. Санс начинает плакать – он не закрывает лицо. Азгор и Ториэль успокаивающе гладят его по спине, Фриск поддерживающе хлюпает носом все еще где-то в районе шеи, чашка чая, не выдержав такого переизбытка эмоций, падает со стола от резкого движения Азгора, явно не совсем вмещающийся в стул. От звона разбившейся посуды Санс вздрагивает, а потом смеется, и остальные вторят ему. Сансу этого достаточно.

***

Когда он появляется в дверях лаборатории, на его прибытие не сразу обращают внимание. Он бросает взгляд через все помещение и видит, как Гастер сгорбился у стены, что-то зачеркивая и исправляя на километровых чертежах. Санс наблюдает за его зажатыми плечами, за дрожащими от усталости руками, за пятнами кофе и чернил на халате, за искривленной спиной. Он сравнивает этого Гастера с образом более молодого, энергичного, чаще улыбающегося, еще до падения с Ядра. Горестное осознание вспыхивает в его голове – отец стареет. Гастер не слышит его до шагов вплоть до момента, пока Санс не окликает его негромко, предусмотрительно остановившись за пару метров до – в памяти еще живо воспоминание, как Гастер, перепугавшись, чуть не облил его кислотой. Вот и сейчас отец крупно вздрагивает от неожиданности и резко поворачивается, случайно опрокинув пластиковый стаканчик с чаем. На и так нечистом полу появляется еще одно пятно. - Санс!.. Это ты, - сначала испуганно, а потом – уже намного спокойнее произносит Гастер. Он вытирает рукавом выступивший пот со лба и с досадой смотрит на пролитый чай. – Сейчас, принесу только швабру. - не надо, пап. Я уберу. Смотреть, как отец, вымотанный до предела своим последним проектом, еще и надрывается, вытирая эту дурацкую лужу, Санс точно не собирается. Оторвав кусок ткани от и так порванного халата, висящего на спинке одного из стульев, он быстро расправляется с пролившимся чаем, параллельно поглядывая на отца. - все в порядке? - А? – Гастер снова испуганно вздрагивает, резко поворачивая голову – словно он и забыл уже, что не один находится в помещении. – А, да-да, все хорошо. Просто… - он нервно чешет затылок, другой рукой черкая что-то в чертежах. – Впрочем, неважно. - уверен? – закончив с уборкой пола, Санс бросает потемневшую тряпку в мусорную корзину. – может, я мог бы помочь с чем-то? Гастер отрицательно мотает головой – кажется, даже интенсивнее, чем стоило бы. - Не стоит, - он вымученно улыбается. – Пока что я справляюсь сам. Санс хочет сказать, что в этом есть сомнения, но он решает все же никак это не комментировать. Отца всегда было сложно переубедить. Он оглядывает комнату, рассматривая творческий беспорядок, пыль, скопившуюся на полках, и пятна на полу непонятного происхождения, и решает заодно прибраться. Если он не может помочь отцу с наукой, то пусть хотя бы убережет его от развития астмы от такого количества грязи. Нанимать уборщиков Гастер упорно отказывается – боится, что они ненароком испортят его драгоценные разработки. - Ториэль рассказала мне, что Чара ходила на день рождения Фриск, - вдруг сам начинает бытовой разговор Гастер, пока Санс водит шваброй туда-сюда по кафелю. – Это настоящий прогресс в лечении ее депрессии. - правда? Санс хочет звучать безразлично, но получается все равно как-то слишком эмоционально. Он поправляется: - то есть… здорово, - лучше не становится. Он косится через плечо, и в своих опасениях оказывается прав – на лице отца появляется подозрительная улыбка. Что же, по крайней мере он развеселился. - Ты хорошо на нее влияешь, Санс. Лучше, чем какое-либо наше лечение. Отличная работа. - я тут не причем, - ворчит Санс, пытаясь скинуть с себя последние подозрения, но получается плохо. - Ну, не прибедняйся, - он слышит в отцовском голосе смешок. – Фриск сказала, что не видела ее такой спокойной и радостной уже очень давно. Ваши свидания… - это не свидания! – в ужасе восклицает Санс, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. На лице Гастера широченная улыбка, и он посмеивается, даже находясь в опасной близости от швабры. – мы просто… просто общаемся, ясно?! Гастер примирительно поднимает руки ладонями вперед – в сдающемся жесте. - Ладно-ладно. Как скажешь. Санс знает, что не убедил отца. Как минимум, его покрасневшее лицо сдало его с потрохами. Он разворачивается обратно, принимаясь оттирать особенно неприятное пятно, никак не поддающееся его орудию – швабре. Не было у них никаких свиданий. Дружеские встречи – но не более того. Они даже не целовались ни разу. И он даже ни разу не хотел это сделать. Честное слово. А то, что он постоянно оставляет у нее шарф – вовсе не повод прийти еще как-нибудь в гости, а природная забывчивость. Это у них семейное. Отец постоянно забывает ключи от дома. И за руку он держал ее просто чтобы поддержать. …Фриск правда сказала, что Чара была рада? - Ториэль звонила мне сегодня утром, - голос отца выдергивает его из мыслей, которые начинают уже клубиться розовым туманом и провоцировать дурацкие бабочки в животе. – Сказала, что ты спрашивал про маму. Чертово пятно. Ну почему ты никак не оттираешься? Стиснув зубы, Санс упорно елозит шваброй туда-сюда, не смея обернуться. Как будто его накажут, если он это сделает. Прямо как в детстве, когда он спрашивал, куда ушла мама и когда она вернется, и отец начинал на него кричать. - Наверное, стоило рассказать тебе это уже давно. Но, - Гастер вдруг осекается, затем прокашливается и продолжает: - сначала… было тяжело, потом как-то не до этого, а потом, ну, я умер. А когда вернулся… как будто бы тебе это уже не было нужно. «мне это всегда было нужно», - думает Санс, но никак не комментирует. Пятно так и не оттирается, и он сдается, переходя к следующему участку пола. Ему страшно, что он может прервать отца, поэтому он даже дышит тихо-тихо, чтобы не перебить неожиданное откровение. - Твоя мама была… необыкновенной. Гастер звучит так, будто он продирается через лесную чащу, а не рассказывает историю о своей покойной жене. Впрочем… - Она очень любила свою жизнь на Поверхности и людей. И поэтому жизнь в Подземелье давалась ей тяжело. Она часто болела от недостатка солнечного света, - Санс слышит вздох, - и лекарства не помогали. Я не раз ей предлагал покинуть нас после того, как она поможет нам освоиться, но она все откладывала это, а потом… потом мы узнали, что у нас появишься ты. И как-то все разговоры отпали сами собой. Санс пытается представить это – свою маму, без устали работающей в больнице, постоянный прием лекарств, ее эмоции, когда она узнает о беременности. Была ли она рада? Было ли ей страшно? Ждала ли она его? - Когда родился ты… мне кажется, я был самым счастливым монстром. А потом появился Папайрус, и нас стало еще больше. Я не всегда ценил моменты, когда мы проводили время всей семьей. Теперь я жалею. «я тоже», - хочет сказать Санс, но молчит. С изумлением он понимает, что все слова застряли в горле, и он не может издать ни звука. - Твоя мама все же не смогла пережить потерю солнечного света. Я много раз предлагал ей уйти на Поверхность через барьер, уверял, что мы справимся, но она… - в зеркале напротив Санс видит, как Гастер сокрушительно качает головой. – Она не хотела оставлять вас. А я не смог ее спасти. Санс думает о том, как короткая жизнь здесь, с мужем и детьми для мамы была важнее, чем возможность прожить долгие годы наверху. Целую вечность под звездным небом, там, где идет снег, льются дожди и светит солнце она променяла на какое-то десятилетие под землей и болезненную смерть. Ради отца, ради Папайруса. Ради него. - пап, ты не виноват, - наконец произносит Санс. Швабра падает из его рук, он рывком разворачивается, подходит к отцу и прижимается к его грязному, пахнувшему сыростью халату. Дырявые руки ложатся на его лопатки, и Гастер медленно опускает подбородок на сыновью макушку, поглаживая Санса по спине. - ты не виноват, - повторяет он, и прижимается к отцу сильнее, чтобы тот не увидел, как он плачет. – ты ведь сделал все что мог. Гастер ничего не отвечает и лишь крепче обнимает его. Сансу хочется думать, что в этот момент мама стоит вместе с ними, и он почти видит это: ее рыжие кудри, ее ласковую улыбку, ее сияющие любовью глаза. Он обязательно расскажет о ней Папайрусу.