quiet water.

я знаю, что ты хочешь меня, и ты знаешь, что я хочу тебя воспоминания преследуют меня, и я знаю, что тебя – тоже но все в порядке, с тобой все будет хорошо … ночью холодает, пока ты стоишь одна на улице [lil peep – brigthside] Подходя ближе к дому, Чара начинает сомневаться в том, что это была хорошая идея. Она поздно заснула, думая о самых тревожных вещах, которые только могут быть, и рано встала, а сон был рваным и больше походил на дрему. В какой-то момент она открыла глаза в очередной раз и просто не смогла уснуть снова, и полчаса просто пялилась на пятно на потолке. В голове – туман, и Чара не знает, от бессонницы ли это, или очередной побочный эффект таблеток. Она снова начала их пить – после ночи, проведенной в баре Гриллби, ей показалось, что она может справляться сама. Ключевое слово – показалось. Через три дня ее начало съедать желание расцарапать себе грудь неровно остриженными ногтями, и ей пришлось вернуться к медикаментам. Стало лучше – она вернулась к прежнему апатичному состоянию. Она не виделась с Сансом уже две недели, и ей чудилось, что прошли годы. Она не покидала Ватерфолл с того дня, он не звонил ей и не преследовал ее тайком, пытаясь убедиться, что она в порядке – Чара уверена в этом, потому что почувствовала бы его присутствие. Иногда она думала, что просто придумала все это – но его шарф лежал у нее на столе, напоминая о реальности произошедшего. Иногда она обматывала его вокруг шеи и сворачивалась в комочек на давно нестиранной постели, вдыхая чужой запах, и ей становилось легче. Тоска отступала. Потом запах выветрился, но Чара продолжала засыпать, сжимая ткань в руке – это стало привычкой. Она чувствовала себя глупо, потому что тогда ей показалось, что ей стало лучше, но стоило остаться одной – и привычный груз свалился на ее плечи. Чара корила себя за то, что она оказалась дурой, поверившей, что она может за несколько дней избавиться от пустоты, сжирающей ее заживо. Альфис, прописывая ей таблетки, говорила, что исцеление занимает время, и требуются месяца терпения и работы над собой. Ей нельзя оставаться одной надолго и стоит больше проводить времени с близкими – но Чара не могла себя заставить позвонить кому-либо. В Подземелье были психотерапевты, но это был не ее вариант. Она не могла говорить с каким-то монстром о том, что в прошлой жизни была убийцей, да и делиться с кем-то концепцией таймлайнов не лучшая идея. Фриск иногда писала ей, убеждаясь, что Чара точно придет на ее праздник. Чара сомневалась до последнего, но отвечала, что придет. По правде говоря, сегодня, поднявшись с кровати абсолютно разбитой, она уже почти убедила себя, что проведет весь день дома, но что-то заставило ее передумать. Возможно, шарф. Его пора было вернуть. И вот она стоит перед дверью, перед которой также стояла две недели назад. Ничего не изменилось – а что-то должно было? Чара замирает с поднятой рукой. Нужно постучать. Как постучать? Она что, забыла, как это делается? Дверь открывается. На пороге стоит улыбающаяся Фриск в милом розовом платье с цветочками. На ее голове красуются бантики на двух очаровательных хвостиках. Улыбка расплывается на ее лице. - Ты пришла! – обрадованно (и облегченно, подмечает Чара) восклицает одна и заключает гостью в объятия. Чара сдерживает вздох удивления. – Ты как раз вовремя, проходи! – начинает щебетать Фриск, затаскивая ее внутрь, словно боясь, что Чара в любой момент может убежать. – Мы только сели за стол. Они не виделись уже несколько месяцев. Возможно, полгода. Чаре становится стыдно, когда она видит, насколько Фриск радуется ее визиту. Неужели она действительно так скучала по ней? Черт, ей стоит чаще ей звонить. Празднование проводится прямо в гостиной на первом этаже. Стол из кухни передвинут к дивану, вокруг него расставлены стулья разных формы и размеров, а на скатерти, удивительно чистой для этого дома, красуется торт. Ирисковый, конечно же. Фриск любит ирисковый торт… Чара оглядывает помещение, рассматривая гостей. Она видит Альфис, которая машет ее рукой, держа в руках подарок в упаковочной бумаге, по форме подозрительно напоминающий коробку для CD-диска. Рядом с ней, болтая с Папайрусом, сидит Андайн, лишь сдержанно кивнув в знак приветствия. Отношения с ней у Чары… подходящее слово – «никакие». Лично они не виделись ни разу – не считая, конечно, всех таймлайнов, когда Чара была бестелесной, но Андайн об этом, естественно, не знала. Ее хочется уважать, но одновременно – держаться от нее подальше подальше. Она слишком громкая для человека, пытающегося найти стимул жить. И Чара до сих пор помнит все те разы, когда она убивала упавших в Подземелье детей. Двое из них здесь. Ну, конечно – запоздало осознает Чара. Решимость Фриск подарила вторую жизнь душам, тоскливо проводящим вечность в стеклянных гробах. Она до сих пор помнит все их имена. Эти двое – Дейзи и Нарцисс – были ее любимчиками. Дейзи была немного не от мира сего, всегда бормотала себе что-то под нос и не стеснялась творить глупости, а Нарцисс никогда не лез в карман за словом и любил грубые шутки – возможно, уж слишком грубые, но Чаре это нравилось. С этими двумя она никогда не скучала. Однако, жаль, что им не удалось дойти даже до Нового дома… Они замечают ее, неловко мнущуюся у входа, и их лица расплываются в улыбке. Двое детей окружают ее – Дейзи повыше, Нарцисс похрабрее – и сжимают в тесных объятиях. Чара застывает в ступоре, а затем неловко приподнимает уголки в губ в ответ. Они тащат ее за стол, суют под нос самый большой бутерброд и начинают взахлеб рассказывать о том, как им живется в Подземелье, о званных ужинах Азгора раз в месяц, на которые она никогда не ходит, и о любимых шоу Меттатона. Чаре хочется слушать их внимательно, но она делает это в пол-уха, потому что происходящее кажется слишком нереальным. Ей кажется, что она смотрит фильм, и может в любую секунду поставить на паузу. Это спасает от желания развернуться и сбежать. Склонив голову набок, слушая, как дети, перебивая друг друга, рассказывают о своем последнем путешествии в Хотлэнд, она задается вопросом, почему Фриск устроила посиделки в доме у скелетов. Запоздало в голове промелькнула догадка – не из-за нее ли? Логично предположить, что вероятность того, что Чара придет на праздник, значительно повысится, если это будет в комфортном для нее месте. Ощущение того, что ее считают каким-то инвалидом, неспособным сделать и шага без рыданий, давит на плечи и кажется болезненным. Чара поднимается, извиняется, говоря, что ей нужно позвонить, и стремительно направляется к двери. У самого входа ее хватает за рукав Фриск, и в ее глазах отчетливо читается страх и что-то похожее на разочарование. - Я на минуту, - бросает Чара, пытаясь улыбнуться – получается неправдоподобно и уродливо. – Сейчас вернусь. Фриск ей, кажется, ни на йоту не верит, но все же послушно отодвигается, позволяя пройти. Чара не выходит – вываливается наружу, захлопывает за собой дверь и сползает по ее деревянной поверхности. Бесконечно далекие стены Подземелья теперь словно нависли прямо над ней, угрожая обрушиться, и она делает судорожные вдохи, давясь воздухом. Она трясется, то ли от холода, то ли слез, сжимает свои предплечья, не понимает, почему вдруг резко стало так душно, тесно и плохо. Она вспоминает взволнованные сообщения Фриск на автоответчике, пропущенные звонки от Ториэль, хруст веток под ногами наблюдающего за ней Санса, и с удивлением понимает, что это самая простая человеческая обида. Она рвет ее изнутри, лезет наружу злыми слезами, и в глазах от нее темнеет. Чара дышит – быстро-быстро – и впивается неровно остриженными, а потому острыми ногтями в кожу, давит, беспорядочно водит в разные стороны, оставляя белые полосы. Она убила их всех. Она перерезала им глотки, заставила хрустеть их кости под ногами, она – волк в овечьем загоне, а к ней относятся, как к жалкой пародии на человека, неспособной пройти дальше нескольких миль от дома. Ее бесят эти сочувственные взгляды, эти наполненные волнением прикосновения, эти участливые вопросы о здоровье. На глазах выступают слезы. Больше всего Чара злится на себя. Ведь они были правы, ведь так? Первое время она валялась несколько месяцев на кровати, не в силах встать, и не умерла от голода только из-за почти ежедневных визитов Фриск. Потом ее, неспособную устроиться на какую-то либо работу из-за панического страха покидать Ватерфолл, подкармливал Герсон крабовыми яблоками, от приевшегося вкуса которых сейчас начинало тошнить. О возможности написать книгу для библиотеки ей рассказала Альфис, предложил убираться на ферме эмпатичный Напстаблук. Черт, да без сраных таблеток, которые в нее буквально запихивали, она бы уже висела в петле, а об испещренных уродливыми шрамами бедрах и говорить нечего. Чара нихрена не добилась сама. Она была слишком слабой, чтобы поддаться Пустоте, она осталась такой же сейчас, не способная ей противостоять. Вытянутая из нее силой решимости, какую-то часть Чара унесла собой. Только если раньше Пустота давала ей силы, черпая их из ненависти, то теперь превращала ее в неспособную ни на что низшую дрожащую тварь. Ключицу обжигает болью, и Чара вырывается из потока самобичующих мыслей, изумленно взглянув на заалевшие пальцы – капли крови выступали на груди, которую она расчесала. Одновременно рядом раздается хруст снега под чьими-то неторопливыми шагами. Чара поднимает взгляд. Ну конечно. - привет, девчуль. одна здесь? Чара злобно кривит губы. Санс смотрит на нее, как ни в чем ни бывало – будто бы она не сидит перед ним на холодных ступеньках, взъерошенная и с кровоточащими ссадинами на торчащих из-под съехавшего ворота ключицах. Его, кажется, ничего не смущает. Злые слезы продолжают течь, и Чара не может с этим ничего сделать. - так одна или как? Ярость захлестывает ее, и Чара вскакивает со ступенек, возвышаясь над стоящим на земле Сансом на добрые две головы. Она сжимает кулаки - ногти оставляют белые следы-полумесяцы на ладонях – и хочет плюнуть в него желчью, но подходящих выражений не может найти. Да и слов никаких у нее нет в голове: одна лишь жгучая обида. - тебе не стоит тут стоять. замерзнешь ведь. - Без тебя разберусь, - Чаре наконец получается что-то ответить, но выходит не колко, как ей хотелось, а как-то жалобно, что-то в духе пятилетнего ребенка, который просит, чтобы его пожалели. Ей хочется, чтобы он свалил побыстрее, чтобы не видел ее в таком отвратительном состоянии; и еще – чтобы грудь перестало жечь от царапин. Оба желания не исполняются. Вместо того, чтобы ответить на грубость или развернуться и уйти, Санс садится рядом на ступеньки. Еще и тянет ее за край рукава: тоже как-то по-детски. Но почему-то это срабатывает. Опускаясь снова на каменное крыльцо, в этот раз Чара ощущает, какое оно холодное. Вот бы не застудить себе что-нибудь – к горе проблем в виде психического расстройства и комплекса неполноценности тогда прибавится воспаление придатков. Чужая куртка снова оказывается на ее плечах. Это уже стало в каком-то роде традицией. - только мне кажется, что все устаканилось – и ты опять выпускаешь иголки. Чара пожимает плечами, не зная, что ответить. Тыльной стороной ладони она вытирает сначала замерзающие слезы, потом – кровь с ключиц, и морщится – потому что получается буквально соль на раны. - ты как ежик. Она вскидывает недоуменно брови, поворачивая взгляд на Санса. Тот очень глупо улыбается. Им что, по пять лет? - Какое-то неуместное прозвище, - шмыгнув носом, бормочет Чара. - вру. скорее, дикобраз. Это звучит так глупо и по-ребячески, что Чара, не выдержав, фыркает. Обиде внутри нее это не нравится: она рычит, перебирает своими уродливыми лапами, но понемногу все равно смирнеет и отступает. Не до конца. Чара все еще злится и хочет плакать – но по крайней мере мысли о собственной ничтожности и ненависти ко всем вокруг отступают на задний план. - скажешь, что произошло? Санс дает ей выбор, отвечать или нет – она подмечает это, как и то, что он смотрит на нее, не отводя взгляд. Что же, из них двоих в этом вопросе он явно смелее. Ей все еще тяжело держать с ним зрительный контакт дольше пяти секунд, и сейчас она предпочитает следить за ним боковым зрением. Чара тянет с ответом не потому, что решает – говорить или нет; в последней попытке защитить свое достоинство она ищет слова, чтобы не выглядеть совсем жалкой в его глазах – и не находит. - Просто обидно. Раздается шорох – это Санс подвигается чуть ближе. Совсем немного, пара сантиметров, но теперь их ноги соприкасались. Появилось жгучее желание отсесть подальше. Чара сдерживает его. - Знаешь, когда большую часть жизни ты – смертоносный дух, жалкое человеческое существование не может не ударить по самооценке. Она надеется, что он воспримет это не всерьез, но правильно. Чтобы он не стал думать, что она жалеет о своих выборах. Чтобы он не решил, что она представляет угрозу. Ну, у Санса же никогда не было проблем с юмором? - по-твоему, быть убийцей лучше? – после долгого молчания наконец доносится ответ. Чара все же не выдерживает – чуть отодвигается в сторону, с опаской, как будто очередное напоминание о ее предыдущих ошибках грозит физической расправой. Шутка не была понята – но шутила ли она? Хотелось бы ей вернуться в то время? Даже не успев обдумать это, она понимает, что нет. - Я этого не говорила, - выходит подозрительно спокойно, и Чара добавляет, огрызаясь: - Не додумывай. Она слышит, как Санс задумчиво стучит костяшкой по колену, издавая глухой звук. На нее в очередной раз накатывает осознание, что не так давно они боролись на смерть – а теперь сидят, как двое лучших друзей, и обсуждают ее проблемы с головой. Сюрреализм происходящего должен давить, но почему-то это ощущается нормально. Даже правильно. - давай называть вещи своими именами, - стук закончился – видимо, как и мыслительный процесс. – ты убивала монстров. может, ты не хотела их лишить жизни – потому что знала, что это не конец для них, ведь Фриск способна перезапускать мир. может, это и не было сознательно – ты, мягко говоря, была не в себе. но факт фактом. Жестокие слова должны проходиться ножом по сердцу, но воспринимаются подозрительно спокойно. То ли дело в миролюбивой интонации Санса, которой он рассуждал, словно говорил о погоде; или в том, что Чара свыклась со своим прошлым. Не приняла его, нет, но срослась с ним, как с целым и неотделимым. Как с изуродовавшими ее шрамами. Как часть себя. Хороший ли это знак? Ответа у нее нет. - мы могли бы заключить тебя в клетку, - тем временем продолжает Санс, - изолировать, чтобы ты не смогла больше никому причинить вред. или просто казнить тебя. - Почему тогда не сделали? – неожиданно, даже для самой себя, злобно шипит Чара. – Я ведь этого заслужила больше, чем кто-либо здесь еще… - вот видишь, - перебивает ее Санс и кладет руку ей на плечо. Она дергается – словно током прошибает, - не я это сказал. - Ну так это же правда! – она переходит на повышенный голос, уже не боясь, что в доме услышат их разговор. Ее долгое отсутствие все равно уже наверняка заметила Фриск и поняла, что что-то не так. - это ты так думаешь. Чара растерянно моргает, не в силах возразить. Ей словно заткнули рот – противопоставить нечего. Нет врага хуже, чем ты сам. - мы помним, какой ты была, - продолжает Санс, - и ты была хорошим человеком. и была важна в жизни многих. Его голос начинает дрожать, и Чара с изумлением понимает, что он волнуется. - тебя не жалеют. тебе хотят помочь. Вдоль по заснеженной улице пролетает ветер, заставляя волосы разметаться, донося отдаленные голоса монстров. Куртка греет, и снова ощущается прикосновение чужой ноги к заледеневшему от долгого сидения на камне бедру. - Чара. Она наконец осмеливается посмотреть ему в глаза. Санс не улыбается, не злится, он смотрит на нее серьезно, и в его глазах плескается что-то, пока что недоступное Чаре для понимания. Возможно, это называется состраданием. Не перестающий сыпать обиженными мыслями мозг наконец-то затыкается. Секунды их зрительного контакта превращаются в минуты. Чаре несложно смотреть. Он берет ее за руку. - пойдем.

***

Когда время переваливает за восемь вечера, Чара наконец привыкает к гаму шумной компании, и тревожность ее отпускает. Она наблюдает за баловством и шутливыми драками Нарцисса и Дейзи, улыбается в ответ на дурацкие шутки Папайруса, понимающе отводит взгляд, когда Андайн при всех осыпает стремительно краснеющую Альфис комплиментами. Фриск то и дело внимательно смотрит на нее, спрашивает одними губами – «все хорошо?», и Чара кивает. Санс держит ее за руку весь вечер. Потом Фриск притаскивает откуда-то стащенную бутылку чего-то, явно не предназначенного для детей, и Андайн молниеносно забирает это из рук, примостив рядом с собой на столе. Фриск начинает канючить – «ну мне же уже почти пятнадцать!» - но сталкивается с непреклонным «нет», и, когда она немного расстроенно уходить на улицу покидать снежки с остальными детьми и Папайрусом, Альфис под шумок разливает напиток, оказавшийся вином, по опустевшим стаканам взрослых. Только Чаре она не предлагает. - Смешивать сильнодейственные таблетки… - начинает объяснять ученая, но Чара ее перебивает: - Я знаю, знаю. Я и не прошу. Пока за окном раздаются радостные вопли и обиженное «ай, мне снег за шиворот попал», бутылка быстро опустошается, и уже опустевшую емкость Андайн предусмотрительно прячет в своей удивительно женственной для рыбы ее характера сумке. Некрепкого алкоголя недостаточно, чтобы захмелеть – достаточно, чтобы разговоры стали чуть громче и веселее. Для Санса этого хватает, чтобы сжимать чарину руку чуть крепче. Под пафосную речь Папайруса Фриск возвращается с гордым видом, вся усыпанная снегом. Ее хвостики совсем разметались, и Нарцисс тащит себе в карман упавшую с чужой головы резинку. Победителя в снежках встречают радостными аплодисментами, и Чара, хлопая, чувствует, как хочется широко улыбаться. Она не сопротивляется. Фриск, заметив это, расплывается в улыбке в ответ, мигом растеряв свой гордый вид покорителя снежных вершин. Они расходятся ближе к одиннадцати. Расходятся – сильно сказано, потому что вымотанные от праздника дети к тому моменту уже сопят на Папайрусе, отважно борющимся с подступающим сном – надо сказать, неудачно. В полудреме он бормочет о том, что Санс завтра обязан помочь ему с уборкой, и чтобы без всяких дурацких шуточек – и это знак о том, что вечеринка закончена. Чаре кажется, что долгая дорога до Ватерфолла вместе с Андайн и Альфис будет неловкой, но оказывается совсем не так. Дело ли в том, что подвыпившая Альфис очень смешно рассказывала про полюбившееся ей аниме, или в том, как хохотала Андайн, не стесняясь хлопать малознакомой Чаре по плечу… Или в молча идущем рядом Сансе. Он подозрительно тихий, и Чара боится на него смотреть – мысли о том, не пожалел ли, что позвал ее, начинают крутиться в ее голове – но тревога рассеивается, когда она все же решается оглянуться и увидеть, как он улыбается, смотря себе куда-то под ноги. «Вид у тебя идиотский», - хочется поддразнить его Чаре, но почему-то она молчит. До крайности довольный вид Санса ее немного смущает, но она списывает это на алкоголь. В конце концов, он всегда влиял на него таким образом. По крайней мере, так было раньше. От очередного погружения в воспоминания ее отвлекает внезапная остановка. С изумлением Чара понимает, что они уже стоят на камышовом берегу. Она и не заметила, как Сноудин сменился Ватерфоллом. - Мы дальше на Лодочнике, - объясняет Андайн. – Хочется романтичной прогулки по реке, - специально громко добавляет она, косясь на залившуюся краской Альфис. - понял я, понял, - хмыкает Санс. – конфетно-букетный, все дела. Альфис становится похожей на помидор. Они прощаются – Альфис растерянно жмет руку, от крепких объятий Андайн, уже привыкшей к новой знакомой, у Чары трещат ребра – и, не дожидаясь, когда появится Лодочник, поспешно оставляют парочку вдвоем. Когда камышовый берег исчезает за поворотом, Чара разворачивается, собираясь сказать, что Санс тоже может идти домой, но он успевает первым: - я провожу. До ее дома они доходят в тишине. Она не кажется неуютной или некомфортной – это правильная, приятная тишина, и раз за разом Чара ловит себя на мысли, что молчать с Сансом ей нравится больше, чем с кем-либо еще. Месяц назад такое открытие ее бы испугало. Прислушиваясь к себе, она понимает, что это скорее радует. Мысли о том, чтобы остановить его, возникают у улиточной фермы, на перекрестке дорог, возле калитки, но Чара упрямо игнорирует их, серьезно хмуря брови, сосредоточившись на одной единственной важной вещи – как улыбалась Фриск, когда открыла дверь и обнаружила ее на пороге. Улыбка Фриск стоит многого, и того, чтобы немного побороться с собой – безусловно. Когда они останавливаются у двери чариного дома, Санс наконец нарушает молчание: - ну и денек, да? Чара не может не согласиться. - честно скажи. как часто у тебя возникала мысль сослаться на включенный утюг и убежать? - Весь вечер, - признается Чара. И добавляет: - а у меня ведь даже утюга нет. Санс фыркает, и она улыбается. Снова. За сегодня она делала это так часто, что скулы начали немного болеть. И это хорошая боль, заглушающая саднящую на груди. - знаешь, ты сделала Фриск очень счастливой. Чара заглядывает Сансу в глаза, пытается угадать, о чем он думает – но в искрящихся зрачках так много эмоций, что ей не удается прочесть ни одну. Он облегчает ей задачу. - и меня. Ее обдает прохладным пещерным ветром. Он пахнет подземной рекой, свежестью и надеждой. Кажется, Санс хочет сказать что-то еще. Может даже сделать. Чара видит, как он колеблется, как нервно шевельнулись пальцы на его руке, будто он пытается что-то взять, и она, затаив дыхание, ждет, не в силах пошевелиться. Боится, что все-таки сделает. Потому что из ее и так непростой жизни это сотворит настоящий хаос. Может быть, Санс прочел это по ее дрожащим губам, или просто не решился сам. Его рука опускается на ее макушку, взлохмачивая все равно неряшливо лежащие волосы, и он разворачивается, словно невзначай коснувшись ее руки. - увидимся. Чара наблюдает, как он неспешно пересекает ее двор, со скрипом открывает калитку и чуть ускоренным шагом уходит вдаль. Санс может воспользоваться коротким путем, также, как он делает в восьмидесяти процентов случаев, и она об этом знает – но он идет, как самый обычный смертный, которому недоступна сложная магия. Или который хочет как можно подольше растянуть этот странный, непонятный момент, пахнущий пещерным воздухом и камышами. Ей стоит попрощаться, но она не может вымолвить и слова, пока Санс не исчезает в камышовом поле. Только тогда ей удается что-то произнести. По какой-то причине ее голос звучит потерянно и грустно. - Ты забыл свой шарф.