Больные

Мой дорогой младший брат, я сожалею, что не смог больше себя контролировать. Я пытался — поверь, пытался — но каждая крохотная, невинная, казалось бы, мелочь всё больше и больше доводила меня до предела. Я знаю, твои вечные флиртующие улыбки в мою сторону были такими ненамеренно. Я знаю, все те восхитительные упрашивания поспать в моей постели были абсолютно невинными. И тем не менее, они подстегнули мою решимость. В ту первую ночь тебе было страшно. Я это понял по твоим трясущимся рукам и дрожащим губам. Но не смог остановиться. Это заняло некоторое время, несколько нежных поцелуев и ласк, и в конце концов мне удалось превратить твои испуганные всхлипывания во всхлипы удовольствия и похоти. И каким же виноватым я себя почувствовал, когда всё кончилось. Тебе было всего семь лет. На следующий день я вёл себя так, будто всё было нормально, но было ли? Определённо, для тебя всё осталось как прежде. Ты не ощущал никакой вины, потому что ничего не знал о том, какой страшный грех мы, двое братьев, совершили. Вся вина свалилась на меня, больного, извращённого, испорченного мальчишку. Это превратилось во что-то нормальное, что-то ритуалистичное. Ты, большеглазый ангел, забирался по ночам в мою постель и умолял меня прикоснуться к тебе. Ты говорил, что тебе нравится, что это приятно. Что же я натворил? Если я отказывался, ты подлезал под мою руку и, состроив восхитительную обиженную мордочку, мурлыкал: — Пожалуйста, Аники? Я тебя тоже потрогаю. Как я мог устоять? Я укладывал тебя на спину и растлевал так, как только возможно, ртом глотая тихие стоны с твоего рта. И каким бы грубым я ни бывал, как бы сильно ни терял контроль, ты приходил ко мне вновь, чтобы получить больше. Взгляни на нас теперь. Тебе семнадцать, ты более чем взрослый, чтобы понимать неправильность того, что мы делали — что мы делаем. Остановило ли тебя это? Нет. Просил ли ты меня остановиться? И близко нет. Ты искушаешь меня, какими бы силами я тебе ни сопротивлялся. Твои восхитительные упрашивания превратились в блядские стоны и задыхающиеся мольбы о большем. Я знаю, это всё моя вина: то, какой ты сейчас. Я взял тебя слишком юным, настолько юным, что ты ещё не умел справляться с такими вещами. Но действительно ли я об этом сожалею? — Хватит себя винить, — мурлычешь ты, зарываясь лицом в мою шею, потираясь об меня медленно, чувственно. Я полностью обнажён, полностью уязвим. — Хочу тебя, старший брат. Я вздрагиваю, потому что это всё, на что я способен, когда ты напоминаешь мне, напоминаешь себе, как неправильно то, чем мы занимаемся. Это нездорово, аморально, отвратительно… наркотично. — Саске, — задыхаюсь я, когда ты удваиваешь усилия на мягкой, чувствительной коже моей белой, как кость, шеи, а твои руки свободно блуждают по моей открытой груди. Ты не обращаешь на мои слова никакого внимания, облизывая, покусывая и лаская, как только вздумается. Почему бы тебе не остановиться? — Мы не должны. — Но я хочу. — Ты не знаешь, чего хочешь. Я чувствую твою ухмылку, прожигающую основание моей шеи, а потом ощущаю и слышу твой тихий, сдержанный смех. — Может быть, ты прав, — говоришь ты. Чувствую, как пожимаешь плечами, а потом ты опрокидываешь меня на спину. Падая на кровать, я пытаюсь отвести взгляд, пытаюсь игнорировать тебя, но твои руки обводят каждый сантиметр моего тела, трогают меня, дразнят, подтверждая, что ты действительно получаешь, чего хочешь — чего жаждешь. Для меня невозможно отказать тебе, чего бы ты ни пожелал, даже если речь о моём собственном теле. — Трахни меня, — выдыхаешь ты, и я киваю. Те крохи контроля, что у меня ещё оставались, покидают меня, когда ты стягиваешь рубашку через голову, обнажая своё бледное, безупречное, великолепное тело моим жадным глазам. — Прекрасен, — шепчу я, не удержавшись. Я столько раз видел тебя, на каждом этапе твоей юной жизни, но у меня так и не перестало захватывать от тебя дух. Меня словно одарили боги, одарили таким неземным созданием, как моя собственная плоть и кровь. Хотя, по правде говоря, это скорее проклятие, чем дар. Не будь ты таким прекрасным, таким божественным, таким неземным, я не потерял бы контроль тогда, много лет назад. Ты усмехаешься, только слегка покачивая тазом, дразнясь, прежде чем нагнуться и прижаться своими мягкими — всё такими же мягкими — губами к моим. Уверен, мои губы жёсткие, потрескавшиеся, недостойные, но ты явно любишь их больше воздуха. Глубоко стонешь, когда я запускаю пальцы в твои короткие волосы, притягивая тебя ближе, отпуская контроль перед своей извращённой похотью. Ты отстраняешься совсем чуть-чуть, тяжело дыша в мои израненные губы, опершись руками по бокам от моей головы. Твои прекрасные ониксовые глаза излучают чистейшее вожделение, хотя в них есть и что-то ещё. Нечто, что тревожит меня даже больше. — Я люблю тебя, — говоришь ты, и я готов поклясться, что моё сердце разбивается. Оно разбивается, потому что да, я тоже тебя люблю, так люблю, что этого не описать одними только словами. Я мог бы исследовать целый мир, выжидая, наблюдая, познавая, но так и не научился бы, как выразить свои чувства, сколь бы отвратительными они ни были. Зато ты можешь сказать мне эти три простых слова, без обиняков и колебаний. Я знаю, они правдивы. Я знаю, ты говоришь именно то, что думаешь. Ты всегда говоришь лишь то, что идёт от самого сердца. — И я тебя люблю, — говорю, хотя скорее выстанываю, потому что ты спускаешься поцелуями по моей шее, груди. Кусаешь и облизываешь мои соски, посылая лёгкую дрожь удовольствия по всему моему телу, а потом сдвигаешься ещё ниже. Эпизоды того времени, когда ты ещё даже толком не знал названия тому, чем мы занимались каждую ночь, мелькают в моём затуманенном похотью сознании, и мой член заинтересованно дёргается от этих запретных, чудовищных воспоминаний. Всё то же самое я проделывал с тобой, спускаясь поцелуями по всему твоему телу, пробуя тебя на вкус везде, где только возможно. Я. Я научил тебя всему. Откидываю голову назад, испуская куда более громкий стон, чем я когда-либо себе позволил бы, в то время как ты заглатываешь мой член целиком. Я вздрагиваю, хотя отчасти это ради самоотвлечения, когда ты с лёгкостью пропускаешь мой член себе в горло, не делая остановок, не нарушая выработанного за годы ритма. Мне нет прощения за то, что научил тебя таким восхитительным вещам. Я порочен, теряясь в такой греховной жажде. Возможно, сам дьявол хохочет над тем, как ночь за ночью мы обеспечиваем себе билеты в ад. Как бы я ни хотел, чтобы ты вырос в ненависти ко мне, в действительности всё гораздо хуже. Как ты и сказал, ты меня любишь. Ты любишь меня так, как никому не положено любить единоутробного родственника, и я люблю тебя тоже. Выходит, мы оба больны, не правда ли? Но это именно я тебя заразил. — Саске, — я толкаюсь вперёд, и ты мне не препятствуешь, не переставая яростно работать головой. Я приоткрываю глаза, чтобы встретиться с такой возбуждающей картиной, что чуть не кончаю в тот же миг. Как ты можешь так пристально смотреть на меня, своего брата, проделывая нечто настолько интимное, нечто, предназначенное только для настоящих любовников? Я покусился на твою жизнь, но ты всё равно любишь меня, ты ублажаешь меня, ты практически мне поклоняешься. Ты усмехаешься с членом во рту, протягивая руку к поясу своих штанов. Расстегиваешь пуговицу, запускаешь пальцы под ткань и стонешь, прикасаясь к себе, посылая вибрации по моему стволу. Дыхание застревает у меня в горле, пока я балансирую на грани облегчения, и ты, ощущая это, отстраняешься, даже и не думая засмущаться непристойному чпоку, которым сопровождается это действие. Облизываешь губы, усмехаешься тихо и развратно, неотрывно глядя на меня. — Хочу, чтобы ты кончил в меня, — говоришь ты, и мой член дёргается, реагируя на эту ужасную, ужасную просьбу. Не я ли научил тебя говорить подобные вещи? Садишься прямо, торопливо стаскивая штаны. Ты не носишь белья с тех пор, как тебе исполнилось восемь. Я быстро сообразил, что нам будет только проще иметь дело с меньшим количеством одежды, а ты был только рад мне угодить. Какой же я больной. Ты спешишь оседлать меня и даже не заботишься о том, чтобы себя подготовить. Почему? Просто ты уже привык. Ты привык, что твой брат наполняет тебя, растягивает тебя, разрушает тебя. — Оттрахаешь меня жёстко? — спрашиваешь ты, и громкий, распутный стон срывается с твоих губ, когда я грубо хватаю тебя за узкие бёдра, рывком задавая положение, при котором твой влажный вход притирается к моему твёрдому, истекающему смазкой члену. Ты быстро улавливаешь намёк, потираясь об меня и целуя мою грудь и беспрестанно стонешь, когда твой собственный твёрдый член елозит по моему животу, размазывая преякулят. Не я ли говорил тебе, что обожаю, когда ты громкий? Когда дразнишь меня? Ты медленно насаживаешься на всю мою длину и подвываешь в голос, почти жмурясь от омерзительно привычного ощущения предельной растянутости. Ты отзываешься новым тягучим стоном, когда я оказываюсь в тебе полностью и на мгновение замираю, а твои припухлые губы приоткрываются, обдавая мою грудь жарким дыханием, пока ты привыкаешь к присутствию того, чему в тебе совершенно не место. Это помогает тебе почувствовать себя цельным, завершённым? Не потому ли мы продолжаем этим заниматься? Не потому ли, что мы конченые и нам уже не остановиться? — Люблю тебя, — шепчешь ты несколько секунд спустя, опираясь на мою грудь, и совершаешь умелые фрикции тазом. Ты нежно вскрикиваешь, испытывая знакомый жар от трения простаты, и ускоряешь движения, стремясь усилить давление на неё. Я знаю, ты добиваешься именно этого. Ты проделывал это много раз прежде. — Итачи… Пытаюсь притвориться, что не чувствую капель влаги, падающих мне на торс, но я их чувствую. Пытаюсь притвориться, что не чувствую, как вздрагивают твои плечи, но я это чувствую. Ты ускоряешь движения бёдрами, чтобы скрыть, что тебя трясёт, но я и это чувствую. Я всегда это чувствую. Насаживаю тебя жёстче, насыщая своё растущее удовольствие, а ты вскрикиваешь, прогибаясь в спине и давая мне увидеть своё лицо, хотя я уверен, ты не собирался показывать мне исполосованные слезами щёки. Всегда стараешься их скрыть. Бросив единственный взгляд на меня, взмокшего и потерявшегося в наслаждении, ты жёстко кончаешь, изливая семя на наши тела, но преимущественно на своё. Тебя от макушки до пят пробивает дрожь, глаза зажмурены, из приоткрытого рта вырываются хрипловатые вздохи, когда тебя омывает волнами агоничной эйфории. Я кончаю следом, изливаясь в тебя который раз, и мои глаза крепко закрываются, когда на миг исчезает абсолютно всё. Все ощущения идеальны, потрясающи; каждая клеточка тела пронизана невыразимым удовольствием от того, что я наполнил тебя вновь. Мне всегда будет мало. Валюсь без сил, но делаю мягкую посадку, смягчённую лёгкой улыбкой на твоих прекрасных губах, когда ты неотрывно смотришь на меня, загнанно дышащий, взмокший, измазанный в собственной сперме. Твоё лицо всё ещё рассечено слезами, кое-где они до сих пор стекают, однако ты выглядишь удовлетворенным в самом печальном из смыслов. Тихонько всхлипнув, наклоняешься, устраивая голову на моём плече, слегка утыкаясь в него лицом. Это действие напоминает мне о том, какой же ты на самом деле ещё юный. До сих пор полагаешься на меня как на своего старшего брата, несмотря на то, что я больше не гожусь для этой роли. — Люблю тебя, старший брат, — шёпотом произносишь ты, твой голос усталый, сытый и в то же время заплаканно-охриплый. — И я тебя люблю, Саске, — говорю я в ответ, хотя едва ли слышу себя за грохотом собственного сердцебиения в ушах. Обхватываю тебя руками, и ты счастливо вздыхаешь, безусловно довольный, хотя тебе, наверное, хочется умереть. И теперь, в конце, когда мы лежим вместе, обнимаясь так любовно после чего-то настолько отвратительного, позволь мне спросить, сожалеешь ли ты столь же сильно, как я. Насколько тяжела твоя вина? Хочешь ли ты всё это прекратить? Хотел бы ты вернуться в ту первую ночь, чтобы убежать в безопасность родительской спальни, пока я тебя не раздел, вместо того чтобы слепо доверять мне? А может, ты просто получаешь удовольствие, наслаждаешься этим больным, извращённым мазохизмом? Может, в конце концов ты стал таким же больным, как я.