Больные

Мой совершенный старший брат, я сожалею, что довёл тебя до такого. Я сожалею, что стал такой шлюхой, такой занозой, такой приставалой, такой дрянью. Я сожалею, что соблазнил тебя, когда мы были детьми. Я тогда ничего не соображал, и сейчас так хотел бы это изменить. В ту первую ночь ты напугал меня. Выражение твоих глаз, звучание твоего голоса, то, как ты ко мне прикасался, где прикасался… Я не знал, что мне делать. Но ты меня успокоил, ты сказал, что всё будет хорошо, и я тебе поверил. В конце концов моё тело разгорелось от твоих бережных прикосновений, и как же было хорошо… Мне было всего семь лет. Ты почти на меня не смотрел, когда мы закончили, но крепко обнимал. На следующий день, однако, ты избегал со мной даже говорить, хотя мы и попытались притвориться, что всё нормально. Мне было грустно — я сделал что-то не так? — так что ночью я забрался к тебе в кровать и свернулся рядышком. Ты попросил меня уйти, и так расстроенно ты это сказал, но я не смог уйти. Я хотел, чтобы ты снова сделал мне хорошо. И ты сделал. Ты терзал меня, а я любил каждую секунду этого. Каждый поцелуй, укус, касание языка, каждый толчок — всё без исключения. С тех пор это происходило каждую ночь. Хотя мне иной раз приходилось выпрашивать и умолять тебя прикоснуться ко мне, ты всегда сдавался. Я всегда находил способ. И посмотри на нас теперь. Тебе двадцать три, мне семнадцать. Мы уже не дети, но были ли мы ими вообще? Мы оба знаем, как это развращает, но останавливает ли нас это знание? Останавливает ли оно меня? — Хватит себя винить, — мурлычу я, в основном самому себе. Зарываюсь лицом в твою шею, потираясь о тебя медленно, осторожно. Ты обнажён, моими же стараниями, но я по-прежнему в ужасе. — Хочу тебя, старший брат, — в моём голосе столько несуществующей самоуверенности. Мне стоит гордиться собой, Итачи? Чувствую, как ты вздрагиваешь подо мной. Тебе нравится, когда я так тебя называю? Наслаждаешься ли ты этой неправильностью так же сильно, как я? — Саске, — задыхаешься ты, но я удваиваю свои усилия своих попыток и заставляю тебя замолчать, шныряя руками везде и повсюду, кусая, целуя каждый доступный участок. Только не говори этого, пожалуйста, пожалуйста, не говори… — Мы не должны. Стискиваю зубы, гнев стремительно вскипает в груди. Не должны, Итачи? Почему, чёрт подери, ты не сказал мне этого десять лет назад, когда набрасывался на меня, целовал меня, ласкал, делал мне так дьявольски, омерзительно, недопустимо хорошо? — Но я хочу. — Я так невыносимо этого хочу. — Ты не знаешь, чего хочешь. Никогда не знал. Кривлюсь в невольной ухмылке; только она и сдерживает мои слёзы. Слёзы слабости, сожаления, резкой перемены чувств. А потом я смеюсь, потому что не могу не смеяться. Я смеюсь, потому что мы больные. Я смеюсь, потому что мы конченые. Я смеюсь, потому что безнадёжно тебя люблю. — Может быть, ты прав, — говорю я, пожимая плечами, и пытаюсь задушить безжалостный наплыв слёз в моих чёрных, безжизненных глазах. Толкаю тебя на кровать, отчаянно стремясь приступить к той части, которая не приносит чёртовой боли. Ты пытаешься смотреть мимо, как и обычно. Пытаешься меня игнорировать, притвориться, что меня нет здесь, прямо над тобой, но я пробегаю руками по твоему прекрасному телу — тому телу, которое я ни при каких обстоятельствах не должен был видеть в таком ключе. Я знаю, ты никогда не мог мне по-настоящему сопротивляться. Ведь ты желаешь этого так же сильно, как я. — Трахни меня, — выдыхаю я, и ты киваешь. Твой самоконтроль рушится, как и всегда, стоит мне стянуть рубашку через голову, обнажаясь полностью. Я больше даже не могу отыскать в себе каплю стыда, когда ты обволакиваешь меня взглядом с ног до головы. Полагаю, я лишь отыгрываю роль, на которую подписался, хотя эта мысль совсем не утешает. — Прекрасен, — шепчешь ты. Ты видел меня столько раз, начиная с маленького, тощего, невинного семилетки, которого ты захотел, и заканчивая… этим. Этой блядью, этой шлюхой. Тебе ведь очень нравится, не правда ли? Усмехаюсь, несмотря на подпираюший горло ком, и слегка покачиваю тазом, дразнясь, а потом нагибаюсь и прижимаюсь своим грязным ртом к твоим мягким, вызывающим привыкание губам. Мне всегда будет мало, мало этой омерзительной привязанности. Отзываюсь долгим стоном, когда ты пропускаешь бледные стройные пальцы через мои короткие торчащие волосы, притягивая меня ближе, потакая себе… отпуская себя. Отстраняюсь совсем чуть-чуть, тяжело дыша в твои израненные губы, облокотившись на руки по бокам от твоей головы. Ты прекрасен, ты так охренительно прекрасен… — Я люблю тебя, — говорю я и вижу свет печали в твоих глазах. Сожаление. Отвращение. Почему я могу вот так запросто признаться? Почему я такой потерянный? — И я тебя люблю, — говоришь, практически стонешь ты, пока я выцеловываю твою шею, твою грудь. Я задерживаюсь на твоих сосках, покусывая и облизывая, в награду упиваясь каждым прекрасным, сочащимся похотью стоном. Припоминаешь ли ты аналогичный момент, старший брат? Был ли я на вкус так же хорош, как ты? Делаю ли я тебе так же хорошо, как ты делал мне? В конце концов, это ты научил меня всему. Откидываешь голову назад с оглушительным стоном, когда я заглатываю твой член целиком. Ты вздрагиваешь, стискиваешь простыни, задыхаешься, когда я принимаю у тебя глубоко в горло, хотя я даже не притормаживаю, поддерживая наш отработанный ритм. Этому меня тоже научил ты, не так ли? Мне следовало бы тебя ненавидеть, следовало бы полностью презирать… Но я не могу, просто не могу, ведь я люблю тебя до невозможности. Полагаю, мы оба больны, не так ли? Но именно ты был тем, кто… — Саске… — ты толкаешься вперёд, и я тебе не препятствую, не прекращая яростных движений головой. Я смотрю прямо на тебя, не в силах оторвать взгляд, когда ты приоткрываешь помутневшие глаза. Твой член вздрагивает у меня во рту, когда ты наблюдаешь за мной, вытворяющим что-то запретное, грязное, табуированное. Твой драгоценный младший братик, шлюха, растянувшая пошире губы и глотку, чтобы сделать хорошо своему старшему брату. Ты это обожаешь. Усмехаюсь прямо с этим изумительным угощением у себя во рту и тянусь рукой к поясу своих штанов. Расстёгиваю пуговицу и запускаю руку под ткань, отзываясь стоном, потому что это ощущается так охренительно хорошо, потому что это ощущается так охренительно неправильно. У тебя сбивается дыхание, и ты напрягаешься, а значит, ты уже на грани, так что я отстраняюсь, не обращая никакого внимания на сопутствующий непристойный чпок. Облизываю губы — слизывая этот вкус — и усмехаюсь тихо и развратно, неотрывно глядя на тебя. — Хочу, чтобы ты кончил в меня, — говорю я, и твой член дёргается в ответ на такую блядскую просьбу. Не ты ли научил меня говорить подобные вещи? Быстро выскальзываю из штанов, хотя это единственная преграда, ведь белья на мне нет. Ты сам сказал мне его не носить, помнишь? И я радостно согласился. Что угодно по просьбе старшего братика. Какой же я больной. Избавившись от штанов, снова приближаюсь, чтобы оседлать тебя, не в силах больше ни секунды оттягивать возможность насадиться на твой потрясающий член. Мне нужна моя целебная доза, иначе я окончательно сойду с ума. — Оттрахаешь меня жёстко? — спрашиваю я, срываясь на громкий, распутный стон, когда ты сгребаешь меня за бёдра и рывком подтаскиваешь так, чтобы моя скользкая дырка притёрлась к твоему каменному, мокрому от преякулята члену. Ты такой влажный для меня, старший брат… Трусь о тебя, выцеловывая твой торс, постанывая максимально по-блядски, когда мой член елозит по твоему животу. Я наверное, всего тебя измазал своей смазкой. Ты ведь обожаешь, когда я дразнюсь? Когда я громкий? Когда я шлюха? Медленно опускаюсь на твою длину, подвывая в голос, почти жмурясь от сносящего крышу ощущения, как потрясающе ты растягиваешь меня, наполняешь меня настолько, насколько я только могу выдержать. Когда ты полностью оказываешься внутри, я опять стону, не сдержавшись, потому что в животе всё перекручивает от желания, и у меня трясутся руки, когда я впиваюсь в кровать, отчаянно ища точку опоры. Слегка задыхаюсь, овевая дыханием твою грудь, пока постепенно привыкаю к тебе внутри. Чувствую, что сейчас я цельный, завершённый, что я в порядке. Не потому ли мы продолжаем этим заниматься? Не потому ли, что мы настолько конченые, что нам уже не остановиться? — Люблю тебя, — не выдержав, шепчу я несколько секунд спустя, опираясь на твою грудь и умело двигая тазом. У меня было много лет, чтобы в совершенстве овладеть искусством езды на члене своего старшего брата, не так ли? Думаю, я в этом уже профессионал. Мягко вскрикиваю, попадая себе по простате, и отчаянно пытаюсь усилить давление на неё. Сейчас я хочу только лишь чувствовать. Не хочу думать, не хочу страдать от боли. Просто позволь мне ненадолго почувствовать себя хорошо. — Итачи… В этот раз слёзы наворачиваются без предупреждения, и я ничего не могу с этим поделать. Надеюсь, ты их не почувствуешь, хотя вполне можешь. Надеюсь, ты не почувствуешь, как у меня вздрагивают плечи, хотя вполне можешь. Начинаю двигать бёдрами быстрее, чтобы скрыть свою кошмарную дрожь, хотя ты, вероятно, её чувствуешь. Точно знаю, что да. Ты насаживаешь меня жёстче, отчего я вскрикиваю, неосознанно прогибаясь в спине, когда позвоночник прошибает удовольствием. Я так не хотел, чтобы ты видел моё лицо, мои слёзы, мою слабость, но уже слишком поздно. Стоит только моим замутневшим глазам упасть на твоё блаженное лицо, как я жёстко кончаю, заливая спермой наши тела, но по большей части своё собственное. Содрогаюсь каждым мускулом, мои трепещущие веки зажмуриваются, изо рта рвется загнанный, шлюховатый стон, когда меня кроет волнами ужасающей, агоничной эйфории, вымывающей вину из моей головы, даже если всего на секунду. Чувствую, как ты кончаешь в меня, как мне того и хотелось, и от этого начинаю дрожать ещё сильнее. Господи, как же хорошо… Мне всегда будет мало. Медленно слезая, я улыбаюсь тебе, глядя в глаза, что так похожи на мои. Мне грустно, ну ещё бы, но в то же время я чувствую себя цельным. Чувствую себя в порядке. И знаю, ты испытываешь то же самое. Пара слезинок ещё скатываются с моих глаз, к сожалению, но мне уже не так паршиво, как было. Сердце распирает от меланхоличной радости, если такая вообще существует. Негромко шмыгнув, наклоняюсь, устраивая голову у тебя на плече и слегка подтыкая тебя носом. Ты пахнешь так приятно, так успокаивающе… Подобные моменты навевают воспоминания о том времени, когда всего этого ещё не происходило. Воспоминания смутные, туманные, нечёткие, в отличие от ощущений. Я помню, как ты обнимал меня по ночам, когда мне бывало страшно, — до того, как я довёл тебя до предела. Мне так этого не хватает. — Люблю тебя, старший брат, — шёпотом произношу я, мой голос сонный и охриплый, глаза постепенно слипаются. Ощущаю себя маленьким ребёнком, которым был когда-то. Так давно это было… — И я тебя люблю, Саске, — отвечаешь ты почти шёпотом. Обхватываешь меня руками, и я счастливо вздыхаю, хотя сердце болит за что-то, пусть я пока не знаю, что это может быть. И теперь, в конце, когда мы лежим вместе, прижимаясь друг к другу так тесно после чего-то совершенно кошмарного, позволь мне спросить, сожалеешь ли ты так же сильно, как я. Насколько ты виноват, Итачи? Хотелось бы тебе, чтоб мы остановились, покончили с этим аморальным сумасшествием? Хотел бы ты вернуться в ту первую ночь и запереть свою дверь, чтобы не дать мне войти и заползти к тебе, соблазнить тебя? А может, ты любишь всё это так же сильно, как я, любишь этот больной, извращённый, потрясающий, невозможный, наркотичный мазохизм. Быть может, я болен ещё тяжелее, чем ты.