Play pretend

Мирон закрывает дверь в номер, напоследок только улыбается всем одинаково дружелюбно. Потому что он — ебаная объединяющая сила, которая их разномастную команду держит вместе благодаря своей харизме и умению быть милым со всеми. Ваня быть милым не умеет. Умеет ебланить, генерировать тупейшие идеи из воздуха, юзать таблетки, когда сказано было строго-настрого — никаких веществ в этот раз, — умеет вовремя подхватывать — в пасифик риме они бы были совместимы, ага, как же, — быть едким и ненавидеть всех вокруг. А, точно, еще умеет посылать нахуй тех, кто хочет с ним сфоткаться, подкараулив у очередной гостиницы. Потому что нахуй идите, да. Он думает, какие вообще могут быть претензии к этому мировому человеку, который очарует каждого, кого встретит на своем тернистом пути, увлечет историями обо всем на свете, шутками поднимет настроение на десять дней вперед, выслушает спокойно и даже не перебьет ни разу, только потом скажет, что думает по тому или иному поводу. Так за что его можно ненавидеть? Только завидовать. Ваня Мирону не завидует, потому что сам является одним из тех демонов, что ему на уши по ночам нашептывают страшные вещи. Но среди всех них только Ваня знает, что они еще встретятся даже после этой закрытой двери и прощальной улыбки. На крыльце у черного входа — неужели он не ебет правила и не курит в неположенных местах? — Ваня щелкает не своей зажигалкой. Своя кончилась уже давно, две запасные тоже, пришлось купить на заправке какую-то паленую неэстетично-красную и щелкать по десять раз колесиком, чтобы увидеть чахленькое пламя. Хвала богам. Непременно языческим. Судя по тому, какой вокруг гостиницы лес, только языческие боги и способны услышать. Холодно на улице, еще бы — зима, батенька. Ваня запахивает расстегнутый пуховик и покачивается из стороны в сторону, чтобы согреться хоть немного. Не помогает. Пальцы мерзнут нещадно. Не к месту вспоминается родной Питер — там сейчас, наверное, плюс. Зима, батенька. Потом дверь с глухим щелчком открывается и выводит из освещенного коридора мистера Федорова собственной персоной. Он накидывает на голову капюшон империальной толстовки и озирается как-то по-волчьи — то ли привычка, то ли просто жест, то ли техника безопасности. В таких ебенях может и медведь в ночи выползти из берлоги неподалеку. — Холодно. — Есть такое, — шмыгает Вано в ответ. Будто бы он не заметил. — Тебя из моего окна видно. Ваня молчит и одним взглядом дает понять, что этот факт его мало интересует. Мягко говоря. Выдыхает струю дыма в сторону, тушит окурок о перила — культуру не пропьешь, — и собирается уходить, но Мирон останавливает. Его беспринципность в некоторых ситуациях поражает до сих пор, хотя пора бы уже привыкнуть за столько лет. Он руку свою на грудь кладет, колесо сансары помещает прямо напротив сердца, а то как раз предательски пропускает удар. Теперь ванина очередь волком смотреть. В тишине проходит секунды две, прежде чем Мирон целует. Влажно и жарко. Ваня в такие моменты становится слишком уязвимым, хорошо хоть говорить не может, иначе бы сказал… не важно. Говорить же не может. Сердце под рукой теплой заходится в тотентанце, будто в трансе у костра жертву приносит тем самым деревянным божествам. Не ясно: то ли Велесу, то ли Чернобогу. Конечно, дверь же обязана открыться снова. Только теперь уже не закрываться перед его ебалом недовольным, а сделать это прямо за спиной. Из миронова окна еще видны парковка за гостиницей и лес — тихий, застывший в снежном саване лес. Ваня курит потом у этого самого окна, приоткрытого не полностью, снова за правило взяв ебать правила, а не морозить жопу в импровизированной курилке. Мирон на кровати позади бубнит что-то про «я засыпаю», Ваня декодирует как «вали уже в свой номер». Понимает все, окно закрывает, предварительно окурок отправив в свободное падение вместе со всеми своими «можно сегодня остаться?», потому что нельзя. Взрослые же люди, а маются херней. Толстовку натягивает, не имея полной уверенности, что свою, забирает пакетик, до конца не использованный, чтобы Жека завтра не ругала за то, что он ей артиста развращает своими порошками. Останавливается только у двери на минуту. — А обещал «колыбельную» зачитать. — На концерте персонально тебе посвящу, — звучит сонно из недр темного номера. — Пизды дам. — Не дашь. — Сладких, блять, снов. — И тебе. Ваня уходит, дверь захлопывает, чтобы не украли идол этот языческий прямо у табора из-под носа. В коридоре пусто, он шагает босиком по потертому ковролину и понимает, что не свою толстовку все-таки надел — пахнет нарочито дорогим одеколоном. Этот крошечный факт отчего-то душу греет сильнее любого горячительного. Ваня знает, что вряд ли услышит «колыбельную», когда они вернутся из этого адового тура, поэтому мысленно ловит на слове. На концерте Мирон читает «колыбельную». Строчки подхватывать теперь забывает Ваня.