Play pretend

Легкие методично очищаются от воздуха и заполняются сигаретным дымом до краев. Ваня выдыхает в морозную пустоту, стоя на ненадежно выглядящем балконе очередного одноночного приюта. Позади шум, свет, смех, биты, которые не могут поглотить даже стены и неплотно прикрытая балконная дверь. Впереди — шестой этаж дома напротив, колючий холод, городское световое загрязнение. Внутри — мысли. Еще алкоголь, который нельзя мешать с таблетками, да, нахуй идите; и никотин — с ним легче играть. Играть, притворяться, быть персонажем, образом, вжиться в роль, срастись с ней и умереть в чужой коже. Был там когда-то курс актерского мастерства в одном из далеких семестров. Почти прошлая жизнь. Хотя, почему почти? Потому что полумеры — это наше все и наша религия с крестами над похороненными абсолютами. Только ситхи возводят все в абсолют? Нет, эта отговорка уже не должна работать, но Ваня убеждает себя именно ею, докуривает и достает вторую сигарету красными от холода пальцами. Дает себе еще немного времени перед тем, как продолжить свистопляску, как там было у классиков. Кстати, о классиках. Играть, притворяться. Правильно, ведь это то, что делают все взрослые люди, подсознательно скучающие по беззаботному детству. Прятки, кошки-мышки, денди, потом нинтендо, потом PS и поехали в рай для задротов. Рай для людей, которым не доставляет реальность. Туда же колеса, скорости всякие, алкашку и вот эти вот крепкие рижские сижки, которые покупать надо с запасом и распихивать по закромам. Тоже игры своего рода. Сегодня Ваня играет на ура, хоть на бис выходи. Мирон может так вечно, потому что артист, а Ваня вот до артиста не дорос, привык быть по ту сторону объектива. Переучиваться поздно, поэтому приходится самому кое-как наверстывать упущенное, улыбаться, быть веселым, ебланом сумасшедшим, чтобы не спрашивали: Вань, что с тобой, ты на себя не похож. Не похож, потому что уже себя этого самого потерял за обилием открытых и еще упакованных пластиковых коробок из-под CD. Или еще тогда, когда лет в семь играл в прятки в Екатерининском после школы. Потерял за какой-нибудь вековой елью с шишками на макушке или за изгородью из липы, а может наверху, за колонной Камероновой галереи. С концами. Сигарета подходит к концу, а на балкон выбираются Илья и Рикка — оба в хламину, орут громко, спорят, судя по всему. Ване не интересно, он тушит бычок в снегу на перилах и сбрасывает вниз. Конечно он не уверен, что внизу нет людей. Внутри квартиры — веселье рекой и безудержный алкоголь. Именно в таком порядке. Мирон — центр внимания, какие-то девушки на кровати (видимо, местные друзья кого-то из табора), Женя в кресле с ногами и с телефоном в руках. Дримтим, блять. Беззаботность, с которой Ваня подхватывает бутылку без этикетки и усаживается на край кровати неподалеку от Мирона, устроившегося в позе йога на полу, наигранная. Это было бы заметно, не будь все пьяны. Не будь всем похуй. Мирон только мельком скользит взглядом по ванькиным рукам с бутылкой и продолжает задвигать какую-то супер-важную в данный момент инфу. Они играют в игру «притворись, что похуй, когда не похуй». И Ваня проигрывает, потому что заливает себе в горло алкоголь — они все уже одинаковые на вкус, — потому что прислушивается и пытается вникнуть в теорию двойных рифм от товарища Федорова, потому что смотрит на него и сдерживает желание закрыться вдвоем в ванной, как в единственно свободной от посторонних комнате. Потому что Мирон слишком убедителен. Иногда даже Ваню убеждает — до первых укусов на плечах (выше нельзя, артист ебаный), до первых влажных прикосновений губами внизу живота. Хорошо, что все имперские толстовки одинаковые. Ванино сознание греет мысль о том, что он сейчас носит миронову. Как девочка лет тринадцати, влюбленная впервые. Ебать, Ваня, это даже не любовь, а тупо перепихон во время тура — туров, но неважно. Если часто повторять «тупо перепихон», то можно получить идеальную дикцию и нихуя полезного. Катарсис не происходит. Заигрались. Место встречи изменить нельзя, как у Говорухина, только не под Высоцкого, а под Мраза. Встреча происходит в ванной. Ваня как-то упускает тот момент, когда кто-то из присутствующих втягивает его в разговор за CS. Упускает и тот момент, когда Мирон выходит, зато точно не упускает момент, когда сам входит в ванную, где Мирон моет руки. Какой правильный. Даже после всего выпитого. Ваня не спрашивает, что же будет с ними, когда они протрезвеют. Когда вырвутся из адской колесницы, горящей на ходу вместе с ними на борту — таким образом он представляет себе этот тур без начала и конца. Не спрашивает, потому что его рот занят членом Мирона. Или потому что ответ слишком болезненный. Лучше пускай останется в риторическом варианте. Что-то там про выразительность речи и привлечение внимания аудитории. Аудиторию в лице Мирона можно привлечь и другим способом. Его пальцы в волосах — то, чего не хватало весь ебаный вечер. Алкоголь, к счастью, заглушает тот привкус отчаяния, который появляется каждый раз, когда они остаются наедине. Вот и ответ, пусть и неполный. Мирон хочет что-то сказать еще после, хотя куда ему в таком состоянии, Ваня останавливает, палец к губам его прикладывает, а потом целует поверх. Поверхностно — все эти быстрые застеночные перепихоны украдкой. Глубже — сердце снова пропускает удар, когда Мирон тихо имя его называет, видимо, что-то еще про «останься ненадолго» хочет сказать, но Ваня только улыбается и выходит, оставляя императора наедине с самим собой и своими прочими демонами. Ване просто не нравится испытывать этот дискомфорт и легкую аритмию, он хочет непрошенной болью поделиться, кнопка «share» всегда рядом — чертов ХХI век. Под утро танцы грустные, движения смазанные, заблюренные, но, каким-то образом, все равно угловатые. Танцы с разбитым сердцем на осколках тех двух бокалов из-под шампанского (один разбили случайно, второй — специально, из солидарности и чтоб первому не было одиноко). Ваня не танцует, ему хорошо спится на диване. Голова во сне падает на плечо Мирона, сидящего рядом, тут уже ничего не поделаешь. Гравитация, пацаны. Федоров, к слову, тоже спит, откинув голову назад, на спинку дивана, рот у него живописно открыт. Рикка запечатлевает этот исторический момент на айфон — фотки с таких межконцертных вписок всегда крайне познавательны, особенно если пытаешься на утро/день/вечер выяснить, что же все-таки случилось прошлой ночью. Так заканчивается игра — и актерская, и та самая, с «похуй — не похуй». Ваня потом этот снимок сохранит, но не покажет никому. Себе тоже не станет показывать, потому что ощущение дискомфорта, как мы выяснили, он не любит. Фотография эта — сплошной дискомфорт, ведь тогда шея дико затекла. Но дело, конечно, не только в шее, еще и в машинке, что пониже, которая тарахтит и пропускает удары. Дискомфорт еще вызывает тот факт, что фото это очень забавное и милое, но не для тех, кто может завершать игру только во время сна после пьянки. Утром Ваня курит на балконе не один. Мирон рассуждает про ночной перегон почти по этапу, только не в Сибирь, но обратно. Скоро домой. Новость должна радовать Ваню, но не радует, зато улыбается он правдоподобно.