Насмешка богов

«Меня зовут Марик», – старательно вывожу слова в новом блокноте – не очень толстом, но с качественной бумагой. Люблю такие. В них листы – белые-белые, гладкие, словно шелк, и пахнут лесом. Мама всегда говорила мне, что я выдумываю, а тетради пахнут только металлом оборудования, на котором их изготовили, да краской линий, прочерченных для отделения одной строки от другой. Но я вечно упрямилась и стояла на своем, мне не хотелось с ней соглашаться. Это воспоминание пришло из того прошлого, когда мама еще была… Вздыхаю, понимая, что время вспять не повернуть, и продолжаю смотреть на чистую страницу, стараясь сосредоточиться. «Мой доктор посоветовал завести дневник, где я должна описать свою жизнь. Он говорит, что это нужно для профилактики. Да, стоит уточнить… Мой доктор – психотерапевт. Мозгоправ Эрланд, как я его называю. Эрланд – это его имя. Он лечит меня на дому. Составление подробной автобиографии – часть моей реабилитации после… После того, как я попыталась покончить с собой. Нет, я ни за что не решилась бы тогда спрыгнуть с моста в ледяную воду! Смелости не хватило бы, потому что слишком боюсь смерти. Но… но мысли у меня такие были, чего греха таить. Что ж, раз Эрланд утверждает, что это пойдет мне на пользу… Никогда не вела дневников, как это делали девчонки из нашего класса в начальной школе. Наверное, потому что я никогда не была девочкой». Нет, так не годится! Бросаю автоматическое перо на стол – мне трудно с ним управляться, не достает ни терпения, ни навыков. В наш век развитых технологий почти никто не пишет от руки, все предпочитают набирать текст на персональном компьютере и, когда в том возникает нужда, выводят его на печать. Но в школе по традиции обучение начинают с письма, чтения и счета. Разминаю пальцы, которые сводит от непривычной нагрузки. Мне кажется, что рассказ на бумаге выглядит неправильно. Нужно все по порядку. Прикидываю в уме, как лучше за это взяться. – Что задумалась? – в комнату заглядывает мой дорогой мозгоправ. Он еще побаивается оставлять меня надолго в одиночестве, невзирая на мои честнейшие заверения, что я больше никогда-никогда не стану желать себе смерти. – Давай я просто опять расскажу тебе, – кошусь на блокнот, без слов объясняя, что у меня нет желания писать. – Обязательно расскажешь. Позже. А сейчас попытайся сама разобраться с собственным прошлым. Я же научил тебя анализировать свои действия и обстоятельства, при которых они совершены, – Эрланд смотрит серьезно, но в глубине его глаз светятся забота и безбрежная нежность. – Марик, ты не всегда веришь моим выводам и сердишься, когда я указываю тебе на причины, что привели к определенным следствиям в твоей жизни и которые до сих пор влияют на тебя и твои поступки. Попробуй самостоятельно отыскать ключевые моменты и подумай, хочешь ли сохранить все как есть или требуется корректировка отношения к чему-то, а может, и поведения. А затем мы вместе это обсудим. Не ленись, дорогая. Я люблю тебя, – он наклоняется и легонько касается губами моего виска, посылая по телу волну приятного тепла, а потом уходит, тихо прикрыв за собой дверь, оставляя меня наедине с моими воспоминаниями.

***

Я родился в одной из дальних колоний Земли и, скорее всего, никогда не покину пределов своей планеты, по свидетельствам путешественников, очень похожей на нашу историческую родину. Я – человек. Мне двадцать семь лет. Родители назвали меня Марик – ударение на «а». Когда они выбирали это имя для меня – своего единственного сына, то вряд ли задумывались над тем, как мне с ним будет житься, и руководствовались лишь его созвучностью и личными вкусами. А жилось мне с ним по-разному. Судьба от рождения не наделила меня крепким здоровьем, и я много болел в детстве, из-за чего проводил время в одиночестве, практически не имея друзей. В начальной школе был самым хилым ребенком в классе. Даже девочки не стеснялись обзывать меня хлюпиком и размазней, ведь я чуть ли не от любого нечаянного тычка падал на землю, не в состоянии устоять на ногах, и принимался плакать от бессилия что-либо изменить. А мальчишки дразнили меня «Мари», намекая, что я девчонка. Я обижался, злился, но терпел, как и советовала мне мама, потому что иного выхода все равно не было. Когда мне стукнуло двенадцать, родители погибли в результате несчастного случая, и меня отправили в сиротский приют, потому что все наши родственники жили не на этой планете, а мое здоровье не оставляло мне ни малейшего шанса перенести космический перелет. И тогда все еще ухудшилось: ровесники не просто высмеивали меня за слабость, а планомерно третировали, разве что до откровенных издевательств не доходило – спасибо воспитателям, не допускавшим подобного. Я понял, что нужно срочно что-то предпринимать. Обратился к учителю по физической подготовке с просьбой о помощи – ничего лучше придумать мне не удалось. Тот, благослови его боги, которым он молился, не стал ни смеяться, ни отмахиваться от меня. Напротив, посчитал мою проблему неким профессиональным вызовом для себя – перекопал кучу специальной литературы, посоветовался с коллегами и врачами, но в итоге мы добились блестящих результатов. Спустя четыре года я напрочь забыл о болезнях, научился давать отпор обидчикам, и не только словесный. При некоторой доле удачи порой даже выходил победителем в драке один на один. Так что в интернат для сирот с условной самостоятельностью – так называли тех, кто ходил в старшую школу и кому уже не требовались круглосуточно няни и воспитатели – я перешел, будучи уверенным, что смогу за себя постоять. Поначалу все так и было. Я довольно хорошо ладил со всеми, не заводя близких друзей из-за привычки быть одиночкой, но и не наживая серьезных врагов. Однако, невзирая на все мои достижения в поправке здоровья, я все равно остался невысоким и худым до хрупкости парнем, с бледной кожей, сквозь которую просвечивали синие венки, с непропорционально огромными на моем сердцевидном лице серыми глазами, чуть вздернутым аккуратным носом, светло-желтыми и прямыми, как солома, волосами, тонкими запястьями и маленькой, словно девичьей, стопой. Я никогда не страдал завышенной самооценкой, так что видел все минусы собственной субтильности: мне не стать таким, как большинство ребят, так что и настоящая мужская работа, вроде пилотирования космотранспорта, какой занимался мой отец, мне не светила. И вообще, я всегда, с самого рождения, чувствовал, что нуждаюсь в защитнике, в том, кто сможет встать между мной и остальным миром, который зачастую оказывался ко мне не особенно добрым. Из-за этого, наверное, я абсолютно не замечал привлекательности девчонок, ведь они не могли претендовать на подобную роль, зато крепкие парни вызывали у меня немалый интерес того самого определенного смысла, влиявшего на осознание своих сексуальных предпочтений. К моей беде, не только я к своим восемнадцати окончательно уяснил, что предпочитаю однополые отношения, но и некоторые интернатские ребята тоже это обо мне поняли. И тогда начался ад длиною в два года. Меня ради развлечения отлавливали и принимались тискать, и если предательское тело, не слушая голоса разума, все же реагировало, выдавая возбуждение, на мою голову сыпались насмешки и проклятия, меня оплевывали, обливали нечистотами, в общежитии интерната меня не называли иначе, как «гомик». И это все при условии, что у меня никогда не было ни одного сексуального партнера, и я все еще оставался девственником. Так уж устроена жизнь. Даже в мире, где уже больше столетия законом разрешены не то что однополые, но и межрасовые, и межвидовые браки (лишь бы имелось обоюдное согласие, и никто из будущих супругов не являлся для другого традиционной пищей), все равно находились гомофобы, которые ухитрялись настроить окружающих против того, кто не нравился им лично. Мне до сих пор иногда снится то прошлое.

***

– Вот он! Держите его! – мне снова «повезло» нарваться на компанию искавших приключений недорослей. И для чего я так задержался на кухне?! Прекрасно обошелся бы и без печенья с соком! Жаль, еду не позволяли хранить в своих комнатах, иначе я точно никогда и носа не высунул бы в общие помещения вечером, но ужином в интернате нас кормили рано, а растущий организм, даже такой мелкий, как у меня, требовал дополнительной пищи, которую всегда можно было отыскать на круглосуточно открытой кухне. – Обходи его слева! – завизжал Лойт – самый младший среди «охотников». – Сейчас мы ему объясним, зачем человеку нужна жопа! – А может, засунем ему туда что-нибудь? – перекрывая мне путь к отступлению, спросил Купрос – еще один любитель коллективно попинать более слабого. Эти гады загнали меня в тупик, теперь оставалось лишь свести эту встречу к меньшим потерям, а значит, лучше не сопротивляться и вытерпеть все, что придумает их гнусная фантазия. Благо хоть изнасилования я не опасался, сколько бы они ни изгалялись и ни угрожали, но законы у нас в этом отношении строгие – рудники на астероидах никого не привлекали. – Пускай привыкает! – Ты еще свой член предложи, чтобы было совсем уж по-натуральному, – презрительно сплюнул Крис – сегодня, видимо, его очередь выгуливать это «зверье». Он высокомерно посмотрел на меня, оцепенело застывшего между двумя его подпевалами. По одному ко мне давно никто не пытался приставать. Знали, что, невзирая на худобу, я стал жилистым и ловким, а мой удар левой мог доставить много неприятностей даже таким задирам, как Крис или Демиан, которые и верховодили среди тех, кто был не прочь поиздеваться надо мной и другими ребятами из интерната. Не трогали они только девчонок, да и то, скорее всего, лишь потому, что те жили в соседнем корпусе и видеться с ними удавалось исключительно днем во время занятий, в столовой да в библиотеке. – Хотя идея заманчивая. Не находишь? – вопрос адресовался мне, поэтому я покачал головой – когда спрашивают, нужно отвечать, не то хуже будет, это уже пришлось усвоить на личном опыте. – Для моего «дружка» найдется сладкая киска у какой-нибудь девки. Я в его грязную жопу лучше бутылку из-под энергетика засуну – пускай сразу тренируется под члены каомти, говорят, у них елдаки толщиной с наш кулак и длиной по локоть, – Купрос расхохотался так, будто сказал что-то очень смешное. – А может, давайте ему туда… – Нет! Мы не будем делать того, за что придется расплачиваться, – оборвал его грязные фантазии Крис. – Мы, напротив, приятное сделаем, чтобы ему не на что было жаловаться, – он оперся руками о стену, не позволяя мне сдвинуться с места, и принялся коленом водить по моим бедрам и низу живота – будучи чуть ли не на две головы выше (его матушка явно нагуляла это отродье с кем-то из иной расы), подобное не вызывало у него неудобства. Прикасаться ко мне руками он брезговал, не то что его дружок Демиан – тот не стеснялся, лапал везде и не кривился, словно ему это было в удовольствие. – Да что же это такое? У тебя уже не встает? – после долгих минут безуспешных попыток добиться своего, нагло поинтересовался Крис. Я лишь сжал крепче зубы, не собираясь признаваться, что у меня и в самом деле с этим появились некоторые проблемы из-за того, что надо мной регулярно издевались. Даже в медблоке во время ежеквартального обследования в мою карту занесли сведения о снижении потенции. Резкий, но не слишком сильный удар коленом в пах заставил меня захлебнуться воздухом и согнуться пополам – скотина Крис умел бить так, чтобы причинять боль, но не оставлять следов. – Импотенты, гомик, не привлекают ни девок, ни мужиков. Моя бы воля, я бы тебе член на узел завязал, чтобы все, кто тебя без штанов увидит, сразу понимали, что ты извращенец, – он плюнул в меня, попав за ворот куртки – я все еще не мог разогнуться и восстановить дыхание. За ним это повторили и его друзья, а Купрос еще и болезненно ткнул мне пальцами прямо между половинок задницы – он давно уже агитировал раздеть меня и поэкспериментировать. Его явно заводила одна мысль о подобном, он точно интересовался как минимум анальным сексом, однако при своих дружках и заикаться об этом не смел, чтобы не разделить мою судьбу мальчика для третирования. Попинав еще немного, «блюстители морали» убрались, отправившись спать, а я опустился на пол, да так и сидел в коридоре, приходя в себя и ожидая, когда боль отступит окончательно. Тогда у меня получится добраться до своей комнаты, до которой еще требовалось подняться на три этажа по бесконечным лестницам – лифт по вечерам до утра отключали, рассчитывая этим сократить активность воспитанников интерната, любивших бродить ночами по корпусу. Хотя… Нет, не только поэтому я остался в пустом и холодном коридоре – просто мне хотелось сдохнуть. Так же, как и неоднократно до этого, когда меня унижали, и никто, ни единое существо не пыталось встать на мою защиту. Наверное, я и в самом деле был хлюпиком, потому что всякий раз мысленно обращался к погибшей маме и слезно просил у нее поддержки.