Sonne

— Пускай мы и не умираем с голоду, но на деревню всё равно нападём. Мы должны показать людям, что не выйдет шутить шутки, заключая договор с волками. Понимаешь? — Райнер повернулся к Армину, что сидел на коленях на голой земле, обёрнутый в один только свой зелёный плащ. Волки вернулись едва за полночь и приволокли с собой тушку молодого борова. Они не спросили Армина ни про его рваную одежду, ни про расцарапанные колени, ни про голые искусанные плечи, и за это он был бесконечно им благодарен. Но они знали — не могли не знать. Какой волк не заметит запаха случки? Даже сам Армин, казалось, чувствовал его повсюду на поляне. — Нападайте, — кивнул он, — грызите скот, но прошу, не нужно калечить никого из селян. — Армин! — вспылил было Жан, но Армин не дал волку договорить, накрыв его руку своей. — Это последняя моя милость для них, — пояснил он. — Последняя, говоришь? — Жану только и оставалось, что усмехнуться да покачать головой. — Но что, если люди выйдут к нам с топорами и оставшимися ружьями? — подал голос Бертольд. — Что прикажешь с ними делать тогда? — Тогда я за себя не отвечаю, — встрял Эрен, на мгновение прекратив глодать ухо борова. Армин умолк. Его взгляд пробежался по поляне, точно ища что-то, потерянное в траве, замер на давно погасшей керосиновой лампе, потух подобно ей, а потом — вспыхнул вновь. — Никто к вам не выйдет. Даю слово, — тихо проговорил Армин, глядя на вожака стаи с пугающей уверенностью. — Не нападайте сегодня. Подождите два дня до ярмарки. Приходите на закате, и ни один селянин вам не помешает. Но для этого вы должны сейчас кое в чём мне помочь…

***

Когда Армин шёл домой, ещё не светало. Тело его было бесконечно измотано и шаталось, точно сухоцвет на зимнем ветру. Тяжёлое и одновременно пустое. Едва слушались несуразно торчащие из расстёгнутых ботинок голые ноги. В промежности хлюпало что-то тёплое. Мышцы ломило. Правая рука словно окоченела, судорожно сжимая корзину, до краёв наполненную спелой красной ягодой. На запястье левой безвольно болталась потухшая лампа. Луна ушла за тучи. Забрала с собой весь свой свет. И Армин, не одаренный зрением ночного хищника, делал шаг за шагом в непроглядную тьму. Перед собой он не видел ничего. Не видел, куда ступают его вымокшие от молодой росы ботинки. Не ведал, той ли тропинкой идёт, но чуял, что непременно доберётся до дома. И хотя в звенящей пустоте его сознания не осталось ни единой мысли, Армину казалось, он чувствует весь лес, ощущает его тропы, будто собственные конечности. Слышит дыхание леса в прибивающем плащ к его нагому телу ночном ветре. Позади Армина то и дело хрустел сухой лист, ломались ветки, встревоженно кричали ночные птицы. Ему бы испугаться. Но страх был больше ни к чему. На нём волчий запах, волчья метка. Никто в этом лесу не посмел бы теперь на него напасть. Шагать в темноту было больше не страшно. Неизвестность больше не пугала. Теперь Армин знал, что делать. Просто ЗНАЛ. И пускай это знание перечило его собственной логике, сомнений у него больше не осталось. Деревня спала мёртвым сном в первых отблесках рассвета. Ветер лениво вращал чей-то скрипучий флюгер. Армин поднялся на своё крыльцо, отпер дверь, водрузил корзину на скамью, а сам, едва сняв ботинки, дошёл до кровати и рухнул на неё без чувств под крики первых петухов. Очнулся он лишь после полудня, когда лучи непривычно жгучего для ранней осени солнца прокрались в его дом через незанавешенное окно и до того нагрели постель, что спать стало невмоготу. Тело казалось ещё тяжелее, чем вчера, и Армину пришлось пересилить себя, чтобы не провалиться обратно в сон. Едва соображая, он затопил баню оставшимися сухими дровами и принялся отогревать затекшие мышцы. Ранки на шее и плечах щипали и жгли, колени саднили под потоками горячей воды. Армин с трудом мог припомнить такие ощущения даже после побоев Стефана (который, впрочем, никогда не решался бить в полную силу). Почему же сейчас его тело так сладко пело? Почему от каждой новой искорки боли оно оживало, дыша жадно и глубоко? Армин мог бы до вечера нежиться в облаках горячего пара, но дело, которое ему предстояло, не терпело отлагательств. После бани уличный воздух радовал прохладой. Улочки, обычно тихие, были полны предпраздничной суеты. На торговой площади успели сколотить несколько прилавков. Чуть поодаль от них подняли высокий, украшенный лоскутами и цветами, столб, от верхушки которого тянулись длинные плетёные тесёмки. Засмотревшись на это замысловатое убранство, Армин по привычке потянулся погладить пса, что имел обыкновение сидеть у дверей пекарни, но зверёк вдруг отпрянул от его руки, робко заскулив. Армин поначалу в недоумении уставился на дворнягу, не понимая, что заставило того забыть долгие годы их дружбы. А потом вспомнил. Тех, кто пережил волчий укус, все собаки боятся. Об этом ему поведал ещё дедушка. Грустно вздохнув, Армин отворил пряничную дверцу. Вопреки повсеместной суматохе, в пекарне было на удивление тихо. Мистер Лауфер, как всегда не в меру весёлый и радушный, оказался на своём месте. Однако стоило Армину попросить в долг муки, дрожжей, яиц и масла, как лицо пекаря сделалось каменно-серьёзным. — Хоть оно и в долг, не могу дать за просто так, — мистер Лауфер заговорил поважнее жены старосты. — Ты же понимаешь, что… — В три раза больше, — позволил себе перебить собеседника Армин. — После ярмарки я верну вам в три раза больше всего, что вы мне дали. Строгость на худом лице в миг смягчилась, вновь принимая личину веселья. Через четверть часа Армин вышел из пекарни, груженый двумя неподъёмными корзинами продовольствия. Следующие полтора дня пролетели так, словно их и не бывало. Работы у Армина было много: наколоть дров, затопить печь, перебрать и вымыть ягоды, замесить тесто, протереть за каждой партией противень. В последнюю ночь поспать Армину удалось немногим больше четырёх часов, зато к полудню праздничного дня все приготовления были наконец завершены. К этому времени на торговой площади праздник шёл уже полным ходом. Дети раскачивались на веревочных качелях и бегали вокруг столба, уцепившись за тесёмки. Взрослые толпились у прилавков, что-то придирчиво обсуждая. Кто-то громко и неумело наигрывал на губной гармошке бесконечно повторяющуюся мелодию. Пританцовывая под неё, Хельга бегала среди селян с небольшим лукошком пряников, которые настойчиво предлагала каждому встречному. Клаус зачем-то нарядился в костюм козла и пугал в нём детвору, а Магда и Урсула высовывались из-за своего прилавка с костяными гребешками и кричали ему, что он и без костюма самый что ни на есть настоящий козёл. И смеялись. Армин наблюдал за ними, за их незнакомыми ему радостями, и пытался вспомнить, когда последний раз был на ярмарке. Вспомнил: с дедушкой, когда тот ещё был жив. Они тогда продавали сухие травяные сборы, которые сельский народ охотно раскупал. В тот последний раз никто не придирался к Армину, не дразнил, и это, пожалуй, было для Армина единственной отрадой в его одиноких воспоминаниях о празднике. После смерти дедушки на ярмарку Армин больше не ходил. Не собирался и в этот раз, но пришлось сделать исключение. Сегодня, как и много лет назад, Армин не ожидал от праздника ни потехи, ни хорошей компании. Сегодня его привело сюда важное дело, которое, впрочем, нужно было сделать правильно. А для этого ему предстояло отыскать одного человека. Поиски, однако, не заладились. Армин обошёл всю деревню вдоль и поперёк, постучался в дом — ему никто не открыл. Прочесал лесную опушку, спустился к крутому берегу реки. Ещё раз быстрым шагом прошёл по главной дороге — без толку. Лишь когда Армин, описав круг, вернулся к площади, где и начались его поиски, он увидел её выходящей из пекарни с небольшим свёртком. Занятно: никогда прежде Армин бы не подумал, что бесстрастной Анни Леонхардт по душе выпечка. Ему захотелось спросить её об этом, узнать, что ещё она любит, но времени и без того было в обрез, а потому Армин решил сказать всё прямо. Как-никак, Анни была из тех, кто ценит прямоту. — Анни, послушай… Я хочу кое о чём тебя попросить, — Армин нагнал её в малолюдном переулке, где, на его удачу, никто не мог бы их услышать. Анни ничего не ответила, лишь остановилась и повернула к нему голову. — Сегодня вечером, когда детей соберут в школе, ступай к ним, закрой дверь и никого не выпускай до рассвета. И не впускай, кто бы ни постучался, — выпалил Армин на одном дыхании. — Прости. Я не могу объяснить, но… тебе придётся мне поверить. Анни едва слышно вздохнула. — Армин… Ты и правда считаешь меня таким хорошим человеком? — Хорошим? Признаться, мне не по душе это выражение. Ведь так называют тех, кто хорош именно для тебя. Не бывает людей, хороших для всех. — Стало быть, если я откажусь… — Если ты откажешься, выходит, станешь для меня плохим человеком. Армин соврал. Даже откажись Анни от участия в его затее, она уже не стала бы для него плохой. Так же, как и он, помогая своим односельчанам, так и не сумел стать для них хорошим. Анни, однако, не разгадала его лукавства и лишь одобрительно кивнула: «Хорошо, помогу». Армин впервые за пару дней улыбнулся: теперь хотя бы часть его души была спокойна. Каждый праздничный день, когда солнце склонялось к закату, а свет его из бодрого желтого становился усталым оранжевым, матери уводили своих детей с торговой площади и оставляли их в школе. Делалось это для того, чтобы каждый селянин мог вдоволь напиться, наесться да натанцеваться, не беспокоясь о том, что его ребёнок улизнёт куда-нибудь в лес, в поле, а то и заберётся в соседский огород, где стоит понравившееся ему нарядное пугало. Впрочем, было так не всегда. Были времена, когда родители преспокойно запирали ребятню дома. Вот только как-то раз во время народных гуляний пройдохи-чужаки пришли в деревню и принялись стучаться в дома, прикидываясь нищими и прося пищи да немного денег. Денег у сердобольных детей, ясное дело, не было, но помочь путникам они очень хотели. Наутро обнаружилось, что добрая половина деревенских семей осталась без ценностей и хорошей зимней одежды. С тех пор детвору решили по домам не оставлять. Непреложным осталось это правило и на сей раз: чем ниже опускалось солнце, тем меньше слышалось по деревне детских возгласов, пока наконец на площади не остались только старшие из подростков да взрослые. Музыка вскоре стихла, и вперёд вышел мистер Мейер. В правой руке у него красовалась увесистая деревянная кружка с резной ручкой, левой староста сжимал руку своей супруги. — Любезные соседи мои, — начала Сара, не оставив мужу и попытки вставить слово, — это было трудное лето, принесшее нам немало хлопот. Но мы справились! И за это я хочу сказать спасибо каждому из вас. В первую очередь все мы должны поблагодарить… — Простите, — поднял руку Армин, без тени стыда перебивая миссис Мейер. — Могу ли я тоже кое-кого поблагодарить? Кто-то из толпы цыкнул Армину, чтобы тот помолчал, но Сара Мейер, даже если и осталась недовольна его отсутствием манер, виду не подала. — Безусловно, Армин! Твоя инициатива весьма похвальна, — под недоуменные перешептывания односельчан Сара поманила Армина к себе, приглашая выйти перед всеми. — Я хочу сказать спасибо… всем вам, — начал Армин свою речь, пробежавшись глазами по ропщущей толпе, — спасибо, что дали мне возможность пригодиться своей деревне и быть для вас полезным. Предложи вы мне вновь отправиться с корзинкой в лесную чащу, я сделал бы это не задумываясь. Но одной лишь благодарностью сыт не будешь… С этими словами Армин подошёл к отдалённому прилавку и сдёрнул прикрывающее его полотно. Пересуды толпы тут же сменились одобрительным гомоном, стоило селянам увидеть несколько больших корзин с румяными пирожками. — Угощайтесь, — пригласил Армин, но односельчанам уже не нужно было его дозволение. Все как один они бросились к корзинкам, расталкивая друг друга и радостно расхватывая кушанье. Те из первых подошедших, кто уже успел подкрепиться пирожком, передавали корзины в толпу тем, до кого очередь ещё не дошла. Армин же, сколь мог, следил, чтобы каждому непременно досталось по одному пирожку. Ни больше, ни меньше. Выпечка, очевидно, удалась на славу: плотник похлопал Армина по плечу, Магда с Урсулой подбежали поблагодарить, и даже Стефан одобрительно захохотал: «Давно бы так!». — Что же мы стоим? Музыку! — велел Мистер Мейер, и гармонь поспешила заиграть снова. Один за другим люди пускались в пляс вокруг столба в центре площади. Их танец, сперва дружный и организованный, становился всё разгульнее, точно разгорающееся пламя. Что есть мочи долбили селяне подошвами землю, натыкались друг на друга, скакали сколь возможно высоко, будто тягаясь друг с другом в высоте прыжка. Женщины визжали, срывая голос. Мужчины сгибались пополам от хохота, будто одержимые. Музыка гармони распадалась на сбивчивые звуки, растягивалась до душераздирающего хрипа под несвязные вопли танцующих. Так продолжалось до тех пор, пока Сара Мейер не оттолкнула своего мужа и не побрела шаткой походкой к одному из прилавков, где стоял керосиновый фонарь. Схватив фонарь, жена старосты решительно прошла с ним в самое сердце беснующейся толпы и яростно разбила его о столб. Дерево, облитое горючим, мигом вспыхнуло, озаряя собой потемневшую площадь. Тогда-то Армин и понял: время пришло. Мигом найдя глазами деревенского священника отца Миллера, Армин бросился к нему. Тот, впрочем, не сразу его и заметил, слишком увлечённый попытками вбить длинный деревянный кол в землю при помощи огромного мешка с песком. — Святой отец, только взгляните! — воскликнул он, обращая внимание священника на происходящее в центре площади. — Должно быть, это проделки демонов, не иначе! Позвольте, я принесу святой воды и напою всех! Отвлекшись от своего странного занятия, отец Миллер посмотрел на Армина испуганными глазами. Лицо его вдруг исказилось в безумной ухмылке. — Конечно! Конечно! Неси святую воду, неси! Мы прогоним проклятых демонов! — плохо слушающимися руками святой отец выудил из складок своей рясы связку церковных ключей и протянул Армину. — Слава Марии… — он вновь замахивается мешком на многострадальный кол. Удар. — Розе… Удар. — И Сине! Удар. Дальнейших его воплей Армин уже не слышит. Крепко сжав ключи, он спешит к возвышающейся над площадью церкви. Вдруг кто-то вылетает на дорогу прямо перед ним и хватает его за плечи. — Миссис Вебер, с вами всё в порядке? — спрашивает Армин соседку. — Прошу, отпустите меня. Но Миссис Вебер и не думает отпускать. Миссис Вебер смотрит на Армина, не моргая, и её глаза наполняются ужасом. — Волк… — изможденно всхлипывает она, а потом внезапно принимается истошно вопить: — Волк! Волк! Помогите! Волк! Армин с силой отрывает от себя её цепкие пальцы, и Миссис Вебер убегает прочь, заливаясь рыданиями. «Как же так? Волки не должны были ещё прийти… Где она могла…» — думает Армин, отпирая ворота церкви. А потом его осеняет. Миссис Вебер не видела никаких волков. Миссис Вебер приняла за волка его. Армин не рассчитывал, что у кого-то из селян будут галлюцинации. Напрасно. Этот момент стоило учесть сразу. Вот только было ли это и впрямь галлюцинацией? К колодцу со святой водой ведёт короткая лестница вниз, но Армин на неё даже не смотрит. Вместо этого он взбирается по длинной винтовой лестнице, пару раз едва не падая на высоких каменных ступенях, и открывает ключом дверь, ведущую в колокольню. Наверху сыро, затхло и гуляет сквозняк. Тяжелый колокол висит неподвижно, безмолвно наблюдая за бесчинствами, творящимися внизу, сквозь высокое — от пола до потолка — окно без единого стёклышка. Армин осторожно берётся за веревку и дёргает за неё изо всех сил. Оглушительный звон сотрясает весь ощутимый мир вокруг Армина, заставляя всё внутри него дрожать подобно натянутой струне. Армин дёргает ещё раз. Выходит, кажется, ещё громче, так громко, что вышибает воздух из его лёгких. Сомнений нет: волки услышат его зов. Звериный слух их не подведёт, как бы глубоко в чаще они ни притаились. Людям же внизу, на площади, и дела нет до звона колокола. Армин медленно подходит к самому краю оконного свода и долго смотрит сверху вниз на тех, с кем почти шестнадцать лет жил бок о бок. Их танец, прежде исступлённый и страстный, сейчас напоминает угасающее пламя свечи. В свете оставшихся фонарей обессиленные селяне безвольно качаются из стороны в сторону, будто кто-то наверху дёргает за ниточки, управляя ими. Музыка больше не играет. И в сумеречной тиши истощённые тела падают на землю одно за другим. Может ли Армин назвать их плохими людьми? Вряд ли. Но они никогда не были его племенем. Может быть, потому-то он, ощущая неведомым образом свою чуждость им, и не старался стать для них хоть сколько-нибудь ближе. Похоже ли то, что он совершает, на месть? Должно быть, да. Вот только мстить Армин не умеет и не желает. И всё-таки каким бы ужасным ни было им содеянное, лучше так, чем позволить этим людям умереть от волчьих клыков. Армин неспеша спускается по лестнице и проходит между пустующими рядами церковных скамеек. Он хочет вспомнить какую-нибудь молитву — хоть одну, но вместо этого в голове его лишь детская считалочка: Раз, два, три, четыре Всё светлее станет в мире Пять, шесть, семь, восемь Выйдет солнце из-за сосен Ворота церкви гулко захлопываются за его спиной. Армин спускается на площадь и проходит её насквозь, осторожно ступая меж бессознательных тел. Он старается не слушать, дышат они или нет, старается не бросать ненароком взгляд на их лица, ведь он знает их всех, знает каждого из них. Он ищет внутри себя чувство вины, раскаяние. Напрасно. Ещё в детстве, обучая Армина лечению травами, дедушка твердил, что природа может как помочь человеку, так и навредить ему. Но в какой степени помочь, а в какой навредить — решать самому травнику. Волчья ягода, к примеру, может и убить. Это всем известно. Все знают, как выглядит волчья ягода в лесу, оттого и обходят её кустарники стороной. Вот только как распознать волчью ягоду в пирожках, неизвестно никому. Впрочем, при верном приготовлении волчья ягода не убьёт. Все они лишь проспят мёртвым сном до утра. Проснутся, вероятно, с пищевым расстройством да головной болью и решат, что слишком знатно вчера хлебнули медовухи. Жаль только, что волчьей ягоде не стереть их воспоминаний о мальчишке-травнике, что жил у опушки леса, а потом бесследно исчез. Солнце неумолимо ускользает за горизонт, оставляя притаившейся на небосводе луне лишь багряные закатные отблески. Густой туман стелется по кромешной тьме деревенской дороги, по которой бредёт Армин. Избы и терема внимательно глядят на него своими пустыми чёрными глазницами, не даруя ни лучика света, но дорогу Армин выучил за пятнадцать лет слишком хорошо, чтобы темнота была ему помехой. Под ногами хрустит сухая земля. Где-то на юге деревни напуганно кричат козы и овцы. Надрывный собачий лай сменяется на жалобный скулёж и обрывается. Впереди Армин различает два сияющих золотых уголька. Угольки мигают, приближаясь, и Армин шагает им навстречу увереннее, чем прежде. То, что раньше было его кошмаром, теперь сделалось его избавлением. То, от чего раньше он бросился бы стремглав бежать прочь, теперь тянет к себе, словно очаг в промозглый холод. Армин чувствует его запах, отличает его от остальных, узнаёт его. Солёный, с терпким горьковатым привкусом полыни, он делается всё ближе. Сегодня этот запах звенит чем-то ещё. Чем именно — Армин понимает, когда смотрит привыкшими к темноте глазами на вымазанное кровью лицо Жана. Армин хочет что-то спросить, но когтистая лапа сжимает его ладонь, и все человеческие слова растворяются в темноте. Они идут по петляющим улочкам, минуют избу Армина, и тот в последний раз оглядывается на неё, видя, как поблёскивает в свете вышедшей из-за туч луны большой амбарный замок на двери. На востоке, в двух днях пути отсюда, есть большая деревня, где многих путников и мелких торговцев легко пускают переночевать. Рассказывают, там даже есть целая аптечная лавка, где, может быть, не хватает пары рук и одной светлой головы. Вокруг той деревни — дремучий лес, куда не каждый охотник решается ходить. Лесным зверям там самое раздолье даже в голодный год. Может быть, там есть место ещё для одной стаи. Над безмолвной деревней слышится протяжный волчий вой. Армин больше не оглядывается. Накинув на голову капюшон своего зелёного плаща, он крепко берёт волка за руку и растворяется во мраке ночного леса.