Шесть воззрений на Битву Пяти Воинств, правдивых и выдуманных

Вы бродите впотьмах, во власти заблужденья. Неверен каждый шаг, цель также неверна. Во всём бессмыслица, а смысла — ни зерна. Несбыточны мечты, нелепы убежденья. И отрицания смешны, и утвержденья. И даль, что светлою вам кажется, — черна. И кровь, и пот, и труд, вина и не вина — Всё ни к чему для тех, кто слеп со дня рожденья. Вы заблуждаетесь во сне и наяву, Отчаявшись иль вдруг предавшись торжеству, Как друга за врага, приняв врага за друга, Скорбя и радуясь, в ночной и в ранний час... Ужели только смерть прозреть заставит вас И силой вытащит из дьявольского круга?! (А. Грифиус, «Заблудшие»).

Немыслимо, что за этими черными, словно разводы чернил на старом пергаменте, тучами скрывается солнце. Небо клубится дымом и мраком, нависая все ниже и ниже, касаясь уже вытоптанной земли, вспаханной и израненной тяжелыми сапогами. Шум проникает в самую душу, отравляет все нутро ядом – криков, ругательств, бессвязных воплей и стонов боли. То тут, то там мелькают искаженные страданием оскалившиеся лица проигравших и заостренные морды, поддернутые хищной радостью победы, что пеленой безумия. Солнца давно нет. А если и есть, то какое ему дело до того, что творится внизу? Во сне оно меркло, словно догорающая свеча, отступало назад и исчезало в чьей-то скалящейся пасти, зияющей в голом черепе, хохочущей и, словно безумный нищий, выкрикивающей проклятья: «Сгинете! Сгинете до последнего!». Фили в растерянности огляделся, стараясь понять, что происходит, но чернота была равнодушна к его попыткам. Мелькали тени, в смертельном танце закручивая и его самого, как бы он не старался вырваться и найти глазами того, с кем расставание даже во сне было немыслимо. Пучина тянула куда-то вперед, вниз, в черную глубину, даже не требуя каких-то решительных действий – она сама позаботится обо всем, любое движение бессмысленно и напрасно. Вспыхивала горячими фонтанами алая кровь людей, эльфов и гномов, затхлой черной водой вытекала на мокрую землю кровь орков. Фили готов был поклясться, что еще не проснулся, что утро еще не наступило – он все еще ворочается в кошмаре, льдом сковавшем его по рукам ногам, будто узника. Готов был бы поклясться, если бы не тяжесть мечей в руках и не черная кровь, отравой капающая с лезвий каждого. И тогда посреди лая варгов, стонов и оркестра металла, он услышал оклик, а затем увидел синий, как позабытое небо в вечерних сумерках, капюшон. Они оказались рядом и, встав плечом к плечу, высекали в густом мраке вопли боли. Фили чувствовал, что с каждым ударом, который он наносил врагу, с каждым захлебывающимся в агонии противником, он чувствовал, как трескается его собственная оболочка, как сквозь нее уже хрипит ужас и смятение. Мелькали над мраком изуродованные злобой лица эльфов с почерневшими от крови парадными одеждами, клацали зубами над самым ухом дьявольские варги, люди тяжелыми бычьими шагами напирали на быстрых и прыгучих, словно тараканы, орков, а те кричали и выли, словно звери. Фили успел посмотреть в бок, чтобы убедиться, что брат все еще рядом и у мира еще есть какие-то постоянные, но не узнал его. Что это за безумное существо, мечом и кинжалом, что когтями, рвущее в клочья чужую плоть? Оскал острых зубов, яростный рык и мелькающие с немыслимой быстротой стальные когти сменили собою брата. Ужас стиснул сердце. Когда до слуха донесся немыслимый рык, Фили крутанул головой. Вдали, в центре черного океана, казалось, растет волна. Или же это вулкан собирается излиться земным огнем, чтобы прекратить топот и шум – он напился крови, уходящей в землю, и сейчас зальет весь мрак красным огнем. Но вот орочья чернота стала спадать, и посреди битвы вырос огромный монстр, издавший оглушительный рык. В бурую шкуру летели копья и стрелы, но монстр не замечал тех ничтожных царапин, платя ужасающими ударами длинных и острых как бритва когтей. Его огромная пасть уже окрасилась кровью, шерсть почернела, но он только с большей злобой вгрызался с гущу черноты. Фили пропустил удар, и чей-то короткий ятаган полоснул его по груди, добравшись до крепких колец кольчуги. Кили метнулся вперед, неудержимый как гадюка, и одним широким ударом снес голову тощему, словно скелет, орку. Фили разогнулся, пытаясь вдохнуть, но раскаленный зловонный воздух только обжигал глотку. Зачем? Неужели этот путь – верный и истинный? -Вставай, - коротко приказал Кили, помогая брату встать и выкрикивая что-то еще, но Фили не мог разобрать хищного языка. -Зачем? – Вырвалось у него, но посреди гула его слова просто растворились. Кили уже рванулся вперед, увлекаемый черным потоком пульсирующего воздуха. Фили последовал за ним, отмахиваясь от валящихся на него ударов, от выпадов, от грязи. Что за кровавую жатву пожинает эта осень? Не золото и не огонь кленов ее добыча, а целое поле, засеянное черепами и политое кровью со всего Средиземья. Впереди мелькает спина Кили, покрытая кольчугой, будто драконьей чешуей. Они уже у самой горы, под ногами черные и красные камни, безликие мертвецы и скулящие в агонии варги. Фили смотрит вперед и видит дракона. Не Смауга, но куда более грозного. Торин, стоя спиной к огромному валуну, двуручным Оркристом рассекает любого, кто пытается подойти. Тяжелый меч, словно шипастый хвост ящера, точным движением рассекает врага почти надвое. У ног Торина лежит обезглавленное тело Белого Орка. Кили оказывается рядом с дядей так быстро, словно преодоление густого мрака для него не сложнее, чем пройти сквозь ветер. Он встает рядом, и они с упоительной жестокостью рвут и режут одного за другим пребывающих орков. Фили уже не пробраться к ним со спины врагов, он бросается в обход, разя все, что попадается ему по пути – спешащих к скале орков. Когда Фили оказывается сверху, он может видеть, как Торин рассекает от плеча до пояса какого-то хромого орка. Солнце вдруг вспыхивает яростным пламенем сквозь прореху в черном полотне, и высвобождает из плена зрение. Фили видит, как сверху из небесных пучин вниз камнями падают с хриплыми криками гигантские птицы. Они врезаются в черное море и тут же взмывают вверх, каждая когтями в воздухе разрывая на части по орку. Фили спрыгивает и оказывается рядом с королем. Он не узнает и Торина, похожего на обезумевшего варга. Кто-то рассек ему губу, раскрасив красной кровью зубы. Торин скалится, и отчаянье вгрызается в горло Фили: отчего это все? Неужели ради бездушного камня, который за спиной? Или ради этого монстра рядом, скалящегося в неконтролируемой злобе и перехватывающего залитую черной кровью рукоять Оркриста? Фили пронзает очередной кусок мяса, и вдруг вздрагивает как посреди ночи, разбуженный чьим-то криком. Кили падает на колени, зажмурившись и охрипнув от крика. Орки в воодушевлении повизгивают, как голодные собаки. Кили стискивает рукой древко стрелы, пронзившей плечо насквозь. Солнце скалится желтой ухмылкой и снова кутается в чернильную густоту туч. Фили ставит брата на ноги, ломает стрелу и вырывает ее из плоти. Он не может поднять с земли выроненный меч Кили, поэтому отдает ему один из своих, пока Торин с остервенением рубится с крупным орком, чуть не высекая искры мечом. -Я не могу, - вдруг звучит голос Кили, утратив все безумство. Лучше бы он звучал по-прежнему странно, на том демоническом наречье. -Другой рукой, - Фили вкладывает оружие ему в руку. Все вертится, все замерло, все бесконечно, все – мгновение. Фили задыхается от усталости, начиная понимать, что сон повторяется с самого начала. Он ищет глазами лучника, решившего достать их сквозь расстояние, а когда находит – уже поздно. Вторая стрела рассекает мрак, словно хищная птица шипя оперением, и врезается под сердце короля. Торин отступает назад, Фили видит, как двое эльфов разрубают лучника. Густая кровь подгорного владыки проступает на грязной ткани липким пятном. Кили вскрикивает и, словно позабыв о своем плече, прижимая одну руку к груди, тяжелым мечом брата прокладывает себе путь к дяде. Фили оказывается рядом. Они загораживают короля, который со стоном ломает древко, оставляя занозу в груди, а большую часть отбрасывает в сторону. Мрак пульсирует, как живой. Эльфы и трое людей спешат к камню, но тьма не дает им приблизиться слишком быстро, слишком рано. Они все внутри разумного жестокого существа, понимает Фили. Оно слепо и беспощадно, оно смеется над их убеждениями, над их мечтами, над их целями. Торин устало взмахивает Оркристом, поражая последнего своего врага в этой битве, и отступает вплотную к ледяной скале. Мрак густеет. Фили слышит, как кривое зазубренное острие врывается в грудь брата. Кили хрипло вскрикивает и падает, а душу Фили разбивает на острые осколки приглушенный крик Торина. Эти осколки разлетаются в стороны и рвут на части плоть Фили, его сердце, а он рвет на части всех, кто теперь оказывается в пределах досягаемости. Торин подхватывает уже такое же безликое тело мертвого племянника. Фили глубоко вдыхает отравленный воздух. Где закончилась земля? Когда кончился сон? Отчего серые камни дрожат под ногами, словно земля вот-вот сгинет? Вся сгинет… Оттого что в мире не осталось ничего истинного, правдивого. Быть с кем-то всегда вместе невозможно, потому что нет этого «всегда». Фили уже далеко от Торина, в самой гуще черной толпы, один на один с собственными когтями и зубами, остервенело рвущими и режущими. Фили теряет себя в тот самый момент, когда брат исчезает в бессмысленном мраке – он легко оборачивается монстром, полным ненависти. Это оказывается проще, чем можно вообразить. Мрак поглощает его. Орки уже не могут подойти к Торину, держащему безликого мертвеца, потому что Фили срубает их с ног; они уже не могут занести меч над королем и племянником короля, потому что Фили вышибает эти мечи; они уже не могут напасть, потому что у них нет голов. Фили ощущает упоение своей силой, своим гневом и своей жестокостью. Он чувствует себя частью шевелящегося, пузырящегося как кипящая смола, мрака, этого жестокого существа, разумного, расчетливого и вечного. Он как дракон, он как медведь, он как орел – никто не осудит его, никто не попрекнет. Все вокруг уже прах и пепел, ничего не вернуть и не спасти, а каждый проделанный шаг, каждый прожитый день – ошибка и бессмыслица. Когда рядом оказываются эльфы и люди, Фили уже отступает обратно к скале, спотыкаясь о тела изрубленных врагов. Его собственная кровь смешивается с черной, и уже не разобрать, где чья. Фили устало отражает нервный выпад копья, царапающего его по шее, и тяжело наваливается на меч, по самую рукоять вгоняя его в черное тело. Он отпускает меч упасть вместе с мертвецом и медленно возвращается к камню. Труп брата у Торина на коленях, будто кукла. Фили тяжело сползает на землю по камню, чувствую, как сырая спина оставляет след на сухом валуне. Торин закрыл глаза, и не ясно – мертв он или нет. Фили тяжело дышит, глядя в бледное лицо брата – белое, точно луна, ясное посреди густой тьмы настолько, что слепит глаза. Битва еще не закончена. Чернота все так же волнуется, все еще слышно вопли и рычание, и лязг металла. Но Белый Орк мертв. И Торин мертв. Хочется крикнуть, что все – хватит, но голоса нет, будто никогда не было, и сухость во рту просто невыносима. Фили отнимает руку от бока и смотрит в блестящую кровью рану, зияющую, будто та прореха в черноте неба. Кажется, будто вот-вот из нее появятся огромные орлы и все начнется сначала, с середины, с конца – но точно не закончится, точно будет повторяться и повторяться, как дурной сон, как утренний кошмар. Игра сознания, сплетение мыслей и памяти, бесплотная фантазия, из пут которой не вырваться. Бессмысленный лабиринт, в котором нет выхода. Как все неверно, бессмысленно и грязно. Фили горько и больно, что все так кончается… Или начинается. Пусть лучше кончается, потому что для начала это слишком жестоко. Пожалуйста, пусть круг разорвется. Все должно быть иначе.