Булочка с корицей

      Когда она не хотела куда-либо идти, они оставались в его комнате. Задёрнутые шторы создавали приятный мрак, когда они целовались. Она постоянно щипала его или дёргала за тёмные волосы, когда он действовал не так как она хотела, хоть чуть-чуть переходил черту дозволенного. Она никогда не давала ему больше нормы, установленной ею же. Но Джексон привык довольствоваться этим, он был слишком влюблён, чтобы подумать о том, как этот тотальный контроль его стесняет. Она отстраняется, когда он больше всего нуждается в ней. Отходит к окну, скрывается за шторами.       — Слишком коротко, — бурчит парень и валится спиной на кровать, интересуясь, наверное, узорами на потолке, которых там нет. Он хочет снова обнять её, но не пытается даже встать. Он привык к правилам её игры, а она слишком нужна ему, чтобы отказаться.       — Не всё и сразу. Какой же нетерпеливый, — её голос насмешливый, он всегда такой, что бы ни происходило.       — Ты слишком любишь держать всё в узде.        — А ты слишком любишь меня.       Туше, господин Ванг, вам нечего возразить. Этот аргумент самый неоспоримый из её оружия, а оружия у неё много, можно целую комнату моральных пыток создать. Думая об этом, он не может сдержать усмешку. Его девочка очень уж любит власть, что поделать.

Но была ли она когда-нибудь его девочкой?

***

      Джинён ступил в его комнату в первый раз, когда минула неделя от их знакомства. Их познакомил Марк, ибо почему бы не познакомить лучшего друга с однокурсником. По словам самого Марка, Пак Джинён — святой человек, хотя бы потому что даёт списывать пропущенные лекции и иногда (хотя Джинён утверждает, что совсем не иногда) покупает ему еду.       Впервые увидев этого парня, Ванг подумал, что это нечто противоречивое. Потому что будучи совершенно белым и пушистым снаружи, Джинён был невероятно серьёзным, а местами жуткой язвой. Однако поладили они быстро, даже слишком быстро.       И вот, когда Джексона настигло одиночество и беспощадная простуда, тогда этот парень пришёл к нему с пакетом еды и улыбкой, которая согревала получше горячего чая.       — Я подумал, что тебе нужна компания. Ну, или кто-то, кто будет приносить тебе лекарства, когда самому идти лень, — он не проходил за порог, пока хозяин квартиры не кивнул ему, немного удивлённо, но в душе радостно, что теперь он не один.       — Ты очень вовремя, я уже собирался начать погружение в глубокую тоску, — Джексон драматично и шумно хлюпнул носом, проходя на маленькую кухню.       — Что ж, не сегодня, — этот парень доставал из пакета кучу каких-то вкусностей, но почему-то взгляд прилип к его спокойной улыбке. Джинён разве всегда так улыбался? Джексон не мог вспомнить что, но что-то в этой улыбке было отличным от повседневной. Повседневной? А эта тогда какая, праздничная что ли? Глупость. Почему его вообще посещают подобные нелепые мысли? Улыбка — это вам не одёжка какая, чтобы быть повседневной и не повседневной.       — К сожалению или же счастью, решать тебе, — после паузы в несколько секунд, в которые у Вана произошёл уже приличный внутренний монолог, его новый друг закончил начатую фразу. А потом быстро говорит, что поставит туда, что туда, а что ещё куда, будто это он тут хозяин. Это забавно. Пак смешно морщит нос, когда вдруг забывает слово, которое хотел сказать. И Джексон смеётся, потому что из них двоих тут только он не из Кореи, но, чёрт возьми, сто раз бы уже подсказал несчастному нужное слово.       — Наверное, скорее к счастью, — запоздало комментирует реплику Джинёна, пока тот отвернулся, чтобы краснеть от стыда не на глазах у кого-то.

***

      Она постоянно трогала его волосы, гладила, трепала или же дёргала, когда ей что-то не нравилось. Иногда она принималась его причёсывать. Джексон обычно на это ворчал, что «он не ребёнок и сам в силах это сделать». Она только смеялась, а иногда говорила, что он без неё и правда не может. Сам парень на эти доводы лишь закатывал глаза. Но не перечил, не сопротивлялся, никогда. Не противился и когда она сердито тянула его за волосы так, будто сейчас выдернет вместе со скальпом, но этого не происходило, она и волоска не выдирала ему, только причиняла боль.       — Почему нельзя злиться на словах? — он в очередной раз вздохнул с облегчением, когда она отпустила.       — Потому что слова скоро забудутся. А ощущения ты будешь помнить долго, — она фыркает и привычно дует губы.       — То есть домашнее насилие учинять намного лучше?       — Какое насилие? Это нельзя назвать насилием, не ври.       — Ну да…       Спорить с ней было бесполезно, в конце концов она продолжала спорить даже тогда, когда он был прав. Она просто ставила его перед фактом, что её мнение правильное, что бы он там не думал. Джексон это хорошо запомнил и старался избегать споров, но всегда, тем не менее, влезал в них.

***

      Джинён погладил его по голове, когда парень жаловался ему на противный вкус лекарства. Его касание было осторожным, ничего лишнего или слишком личного, в пределах. Пак вообще редко нарушал чьё-то личное пространство, но когда он делал это, он делал это как будто по каким-то правилам, известным лишь ему.       — Как думаешь, если я осветлю волосы, мне пойдёт? — Ван спрашивает это вдруг и совсем неожиданно, потому что после касания к волосам они молчали минут пять.       — Насколько сильно ты хочешь их осветлить? — Джинён смотрит в экран мобильного и что-то набирает. Это, конечно, не совсем прилично в разговоре с кем-то, но те кто его знают, прекрасно осведомлены, что он слушает вполне внимательно.       — До белого.       — Волосы не жалко?       — Один раз живём, чего ж тогда, бояться всего?       — Ну, остаться без волос тоже не очень.       — Ох, мамуль, не нуди.       — Будь я твоей матерью, ты бы не смог говорить со мной таким тоном.       — Я рад, что ты не моя мама, — Ван тихо смеётся. — Тем более, многие осветляют волосы. И ничего, ещё не лысые.       — Ну, в этом ты прав, сдаюсь, — он не скрывает лёгкой улыбки, принимая поражение в этом споре. — Тогда, если подумать, тебе пойдёт. Но надеюсь, ты остановишься на белом.       — Потому что облысею в противном случае?       — Нет. Потому что я сомневаюсь, что кроме чёрного и белого, тебе пойдут другие цвета.       — О, так не интересно. Да и ты не можешь знать точно. Мне всё пойдёт.       — Ты тоже не можешь знать точно.       — Не понимаю, почему Марк тебя так превозносит. Ты невозможно вредный.       — А ты слишком самоуверенный. Мы друг друга стоим, не думаешь?       — Возможно.       Джинён тихо усмехается и тычет ему в щёку пальцем.       — Думаю, я хочу чай, — Пак не убирает руку, упираясь подушечкой пальца в щёку сильнее. Джексон дует щёки, но чтобы сказать что-то приходится выпустить воздух.       — Думай дальше. А если надумаешь, налей и мне тоже. Пара ложек сахара, — Ван мотает головой и уворачивается от попыток потыкать его ещё.       — Тонкий намёк, конечно.       — А кто тут намекает? Точно не я.       Джинён показывает ему средний палец, но от идеи сделать чай не отказывается, что хозяина квартиры весьма и весьма радует. Напиток отдаёт ароматом малины, а круглые булочки с корицей очень уж красиво разложены на тарелке.       — Ты случайно не натюрморт писать собрался? Или у тебя всегда так художественно еда разложена? — его встречают этим вопросом и каким-то чуть удивлённым взглядом.       — Ищу эстетику во всём, — парень поставил разнос на тумбу рядом с кроватью и на лукавую улыбку Вана самодовольно фыркнул. — Но не в тебе, истекающем соплями.       — Во мне особая эстетика, тебе не понять! А теперь я эстетично заем свою боль булочками.       Выпечка ещё тёплая и очень мягкая, а корица с сахаром приятно ощущается на языке вместе со вкусом теста.       — Где ты взял их? Они чудесные, — Джексон облизал сахар, блестящей плёнкой покрывающий рот. Он заметил, как Джинён внимательно смотрел на это, подперев щёку ручкой. Щёки у этого парнишки выглядели мягенько, кончики пальцев слегка закололо (или у господина Вана тактильные голюцинации).       — Они? Хах, — на губах расцветает лукавая улыбка, и Пак слегка кусает нижнюю, хлопая в ладоши. — Этими руками. Этими самыми.       —… М… — сказанное до него не сразу доходит, а потом брови удивлённо ползут чуть вверх. — Сам? Пак Джинён печёт булочки с корицей? Для меня? Оу~       — Что, ты уже таешь от одних только мыслей?       — Растекаюсь, как растаявший сахар.       — Ммм… Так Джексон Ван потёк из-за меня? Забавно.       —… Иди в задницу, придурок.       — Ага, — юноша ехидно захихикал и послал воздушный поцелуй.