Десять лун средних размеров

Десять средних лун висели на орбитах.

Жили-были в некотором царстве, в одном и том же дворце: царевна-лебедь, царевна-олень и царевна-плесень. С крыльями, рогами и нежным белым пушком соответственно. Вообще у царевны-плесени, кроме пушка, остались только печальные красивые глаза и больше ничего. А всё потому что нефиг дразнить придворного колдуна, когда у того мигрень и похмелье. Он и на трезвую голову с трудом терпел этих трех избалованных девиц. Ему положено по должностной инструкции защищать их от порчи, а как быть, если главную порчу наводит любящий папаша своим воспитанием? Мол, онижедети, ну шутят, ну развлекаются, ну пусть пошалят, пока замуж не вышли. Шалят, ага. Иголки в стуле, масляные лужи под дверью, селедочные головы под кроватью… И каждый день сочиняют по пять-шесть новых издевательских прозвищ. Колдун пытался намекнуть нанимателю, что хорошо бы изредка прописывать дочерям целебного ремня пониже пояса, но царь заявил, что еще один такой намек — и он выпишет непрошеному советчику рецепт на топор, прикладывать чуть пониже головы с утра. Очень действенное средство от инициативы. Пока трезвый, колдун про топор помнил, да как-то раз на праздник царский кравчий приболел, пришлось колдуну за него пробовать вина, прежде чем на стол их подавать — а ну как отравлены? А царь, между прочим, выпить обожал не меньше, чем дочерей, и состязаться с ним мог только тот самый кравчий. Колдун-то за неимением лишних денег предпочитал трезвый образ жизни и после тридцать третьей стопки упал лицом в фазана на царской тарелке. Проснулся колдун на заре под главной лестницей царского терема. Холодно, тошно, за алкогольную девственность обидно, все шнурки и завязки перепутаны между собой, на лице что-то сажей нарисовано, на спине что-то мелом написано, и, судя по реакции мимопробегающих слуг, и то, и другое нецензурно. А из окна светелки царевен три эти морды бессовестные торчат, зубы скалят, пальцами в перстнях тычут. Ну, колдун и проклял их в три слоя, от души. Попутно, кстати, все тараканы в столице сдохли, но никто освободителю даже спасибо не сказал. Даже посмертно. Ибо колдуна царь-батюшка, конечно, четвертовал. Он-то злее, когда трезвый. Побоялся той ночью пить без проверяющего, вот и пришлось завершить возлияние раньше, чем допился до хорошего настроения. Нет, не сам казнил, через палача, разумеется. Сразу же, как прибежал на визги служанок да увидел, во что любимые чада превратились, так и позвал палача. А тот злой всегда, независимо от содержания алкоголя в крови. Потом, выпив с горя, царь спохватился, что теперь некому заклятье снять. Вызвал он из соседнего королевства некроманта, чтобы стрясти с покойного нужные сведения. А некромант такую цену заломил за свои услуги, что царь призадумался и решил оставить всё как есть. Главное, все живы-здоровы, а замуж и не таких страшилищ выдают. И точно: царевну-плесень уже через неделю сосватали на десятую луну, и теперь луна над тридевятым царством сделана не из костромского сыра, а из рокфора. И невеста довольна — она сыру откушать любила, и жених счастлив — он через этот брак тоже стал благородным дворянином голубых кровей. Правда, плесень уж больно голубая оказалась, и уже к концу медового месяца молодожен чаще ночевал у конюхов и министров, чем у жены. Она заедала стресс тем же сыром, что под ногами, в луне стали появляться сначала лунки, потом кратеры… А сейчас и вовсе от целой головки сыра, которой луна была когда-то, остался полукруглый ломтик. Не верите? Сами на небо посмотрите. А? Что? говорите, там целый кругляш висит? Э-э… это не луна, это щеки царевны-плесени. Щас прожует, и снова будет полумесяц. Царевна-олень поначалу комплексовала из-за лишних ветвистых наростов на голове. Заперлась в горнице и целыми днями украшала рога веточками, цветами и прочим декупажем — искала новый стильный имидж. Так незаметно и стала она мастером икебаны. Со всего мира к ней на занятия стали записываться королевы на пенсии или страшненькие неликвидные принцессы, чтобы учиться скрашивать излишки досуга высокохудожественным рукоделием. Один раз даже принц затесался. Царевна-олень навострила уши, сделала стойку на потенциальную добычу, покрыла рога позолотой и сшила платье по западной моде, с вырезом по самое о-ла-ла. После очередного занятия принц задержался и шепотом спросил, где она покупает такую сочную помаду. Царевна вспомнила письма сестры с луны о бракованном муже, тоже пригорюнилась, но все-таки сводила любознательного принца в огород и вручила ему сочную, яркую, свежую свеклу. А царевна-лебедь, как самая умная, заявила, что в хрустальном гробу видала брак и карьеру, раз теперь может путешествовать без паспорта, виз и личной кареты. И улетела на Канары. Правда, сбилась с курса, и ее снесло ветром на Азорские острова, но разницы, честно говоря, она не заметила. Тепло, цветы круглый год, океан под боком — что еще надо для счастья? Весной, правда, ее тянуло на родину, на север, но она доставала потрепанный томик стихов писателей из тридевятого царства (какой-то купец, наверно, оставил на пляже), читала строки про морозы, снега, фонари, аптеки, заломанные березы, и ее постепенно отпускало. На поэме о том, что настоящая тридевятская женщина должна тормозить коней, ходить по горящим избам и таскать несколько пудов отпрысков на руках, царевна-лебедь в ужасе закрывала книгу и закапывала в песок до следующей весны. Царь погоревал для приличия, потом поскучал, потом подумал и решил, что нечего освободившейся от дочерей горнице зря пропадать. И подал в глашатайскую службу два срочных объявления. В первом говорилось, что царь-батюшка объявляет кастинг на новую жену, не старше двадцати пяти лет, девяносто-шестьдесят-девяносто, остальные требования на личном собеседовании. А второе было про вакансию шута. Колдун, конечно, полезнее в хозяйстве, но незаменимых, как любил выражаться царь, нет. Невесту приворожить можно деньгами, жену от сглаза пусть теща защищает, детишек развлекать лучше получится у шута. Так надежнее. Они, шуты, от природы более стрессоустойчивые.