Тепло контрастов.

      Григорий Митрофанович мог похвастаться железным упорством, рассудительностью и даром убеждения. В сумме эти качества выдавали весьма выигрышную комбинацию, благодаря которой он, если не выигрывал в споре, переманивая всех на свою сторону, то хотя бы выходил сухим из воды в самой затруднительной ситуации. Сейчас же он был в растерянности.       —Обыграть американцев... Черте что выдумал! — пробормотал Моисеев, перешагивая озорно блестящую на асфальте лужу.       Был уже конец сентября, но солнце палило так же ярко, разве что тепла поубавилось да робкие дожди периодически накрапывали, отчего в воздухе витал терпкий аромат свежести и прелой листвы.       Мимо Моисеева пробежали два смеющихся пионера, опаздывающих в школу. Мужчина обернулся и с долей тоски и даже зависти посмотрел ребятишкам вслед. С грустной улыбкой он проследил за мальчиками, пока они не скрылись за углом, а затем продолжил путь к Дворцу Спорта.       "Мне бы так беззаботно скакать," — подумал Григорий Митрофанович. Но, увы, на плечи его свалился слишком большой груз ответственности. Володя с этими громкими заявлениями о победе советской сборной по баскетболу на следующей Олимпиаде в Мюнхене. Обыграть американцев, уму не постижимо! Да и с командой проблемы были: вон тот же Паулаускас — замечен в Эссене с родственниками, которые, похоже, помогли ему выйти на представителей посольства. А Белов? Да у него же колено разваливается! А без него на Олимпиаде их американцы уж точно порвут, сожрут и не подавятся.       А еще и Женя... Не хотел он впутывать в эти дрязги девчонку, которая была ему как дочь. Но проигнорировать просьбу Аннушкина, своего друга детства, Моисеев не мог.        — В гроб вы меня вгоните, — прокряхтел мужчина, направляясь к спортивному залу, где как раз Гаранжин должен тренировать сборную.       И действительно, на площадке баскетболисты в поте лица тренировали дрибблинг, а сам Владимир Петрович стоял на трибунах и сосредоточенно что-то писал в потрепанной тетради.       — Мишико, темп увеличивай! — крикнул тренер и, обернувшись, вскинул брови. Сегодня он не ожидал видеть своего друга.       — Володя, на минутку, — подозвал Моисеев друга.       Гаранжин кивнул и, отдав указания спортсменам, вышел с Моисеевым из зала. В коридоре было прохладно и тихо, только из спортивного зала приглушенно слышались скрип кроссовок и перестук баскетбольных мячей.       — Ну, что случилось? Опять что-то с нашими? — спросил Гаранжин, многозначительно поглядывая на дверь спортзала. — Ты просто так сюда не приезжаешь.       — Да нет, с мóлодцами все в порядке. Пока, — добавил Моисеев, усмехаясь. — Я к тебе по вопросу иного характера. Вот вы-то выезжать на игры србираетесь? Собираетесь. А язык кто-нибудь знает? Нет. Да, Сева кумекает вроде, но нужен кто-то... толковый. Вот я и хотел к вам приставить, так сказать, переводчика, чтоб сподручней было.       — Гриш, ну а от меня-то ты что хочешь? Не я этими вопросами занимаюсь.       — Да с этими проблем нет. Вон, Терещенко был руками и ногами "за". Но не могу ж я со своим уставом в чужой... — запнулся Григорий Митрофанович и с улыбкой посмотрел на Гаранжина. Владимир Петрович усмехнулся. Лукавит Гриша, примазывается.       Из зала выскочил Едешко и, пробормотав "Я за водичкой", побежал в сторону раздевалки.       — Толковых людей у нас мало, это верно. Ладно, — вздохнул тренер, провожая взглядом Ваню, — переводчик понадобится.       — Ну вот и договорились, — сказал Моисеев, широко улыбаясь и направляясь к выходу. — Я побежал, мне сегодня еще три собрания высидеть.       — А хоть что за переводчик? — крикнул Гаранжин вдогонку другу.       — Дочь Васина. Да я ее завтра приведу.       Гаранжин проводил взглядом Моисеева и задумался. Вася Аннушкин некоторое время был врачом баскетбольной команды, в которой играли Владимир и Григорий. Перед глазами сразу всплывал образ интеллигентного мужчины в очках, на лице которого всегда можно было видеть печать вселенского умиротворения. У него, оказывается, уже дочь такая взрослая. Гаранжин не был так близко знаком с ним, как Моисеев, все-таки те были друзьями чуть ли не с пеленок. Однако Гаранжин об Аннушкине знал достаточно и самое главное то, что на Василия можно положиться. Остается надеяться, что и на его дочь — тоже.       Женина бабушка очень любила повторять: "Кто пораньше встает, тот грибы берет, а сонливый и ленивый идет следом за крапивой." Самой Жене такая жестокая формулировка не очень нравилась, но отчасти она была согласна с бабулей. Она и сама любила просыпаться пораньше, и привычка эта появилась еще в детстве. Ее родители, оба медики, просыпались рано, либо приходили под утро после ночного дежурства. Они тихонько прокрадывлись в комнату дочери, чтобы поцеловать ее, но девочка уже не спала. Она смотрела в окно и наблюдала за утренней жизнью двора: за дворником дядей Пашей, который уже вовсю мел улицы, за пожилой соседкой с третьего этажа, которая делала у парадной зарядку на свежем воздухе, да вот даже за тем, как Мурыська — любимая всеми дворовая кошка — следила за толстенькими взъерошенными воробьями. Но больше всего Женя любила смотреть на утреннее небо. Оно было разным, но всегда, даже в ветреные серые дни, девочке оно казалось спокойным.       Вот и сейчас девушка, уже почти пять лет живя в Москве с бабушкой, не изменяла своей привычке. Было уже восемь часов утра, а девушка все сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно, которое выходило на оживленную улицу. Московская картинка была определенно динамичней, нежели размеренная обстановка ленинградского дворика, за которым девочка наблюдала всю свою сознательную жизнь до семнадцати лет. Но небо было тем же. О ноги девушки потерся Пирожок — сытый пухлый кот кремово-белого окраса. Женя подобрала его два года назад, когда он был еще хилым котенком, жалобно мяукавшим рядом с подъездом. Девушка улыбнулась и почесала за ушком тут же заурчавшего кота.       — Нюся, моя хорошая, тебя к телефону Гриша, — послышался из прихожей голос Валентины Владленовны. Девушка встрепенулась и, соскользнув с подоконника, направилась в прихожую, взволнованно потирая руки.       — Здравствуйте, Григорий Митрофанович.       — Ну что, Женечка, все прошло на ура! Можешь приступать к своим обязанностям.       Евгения растерянно улыбнулась, накручивая пепельно-русую прядь на палец.       — Григорий Митрофанович, у меня же есть работа. Я Вам очень благодарна, но не надо было...       — Женя, не глупи! Быть переводчиком советской сборной по баскетболу, — сделав акцент на последних словах, перебил Моисеев, — это же тебе не в бумажках копаться. Да и сама должна понимать... надо бороться. Надо преодолевать себя.       Женя опустила взгляд и поджала губы. Ей просто было страшно. Она только устроилась на работу, которая была по меркам большинства неинтересной, а, по мнению родственников, вообще не подходящей для такой способной девушки, как Женя. Но ей было там спокойно. Она уже так привыкла прятаться от людей, стараться быть незаметной. Женя привыкла бояться. Но Григорию Митрофановичу девушка доверяла.        — Я... я... хорошо. Я согласна, — ответила девушка, нервно сглатывая.       — Да не бойся, Женька, все у тебя получится. Завтра я за тобой в девять зайду.       Моисеев отключился, а Женя так ничего и не успела ответить. Она положила трубку и присела на тумбочку. Женя теребила краешек флисовой кофты и пыталась собрать мысли в кучу. Завтра ее жизнь изменится. Если она не отступит.