Тепло контрастов.

Все шло из рук вон плохо. Насколько сильно Паулаускас предвкушал поездку в Штаты, настолько быстро он разочаровался в этом. Игра не шла — американские студенты играли на уровень выше американской сборной. Белов Саша попал в больницу, и, хотя спортсменам не раскрывали подробностей, они догадывались, что это не простое недомогание. Команда старалась не терять боевой настрой, но Паулаускас чувствовал растерянность сокомандников. Однако больше всего его беспокоило другое. Женя теперь его сторонилась. Да, сейчас больше всего его волновала не судьба команды, а переводчица — чудна́я тихоня, которая то ли смешила, то ли вызывала жалость, то ли вводила в ступор. У Модестаса не получалось быть равнодушным по отношению к ней, и сейчас это особенно чувствовалось. Женя больше не улыбалась ему. Она тихо здоровалась, опустив беспокойные глаза, не давая Паулаускасу возможности заговорить. Он украдкой смотрел на нее вовремя тренировок, на которых она стала гораздо реже появляться. Женя сидела на лавке и смотрела насквозь печальными глазами. Она невпопад отвечала и лишь рассеяно улыбалась, когда это замечали. Модестас знал, что Аннушкиной будет тяжело, но он не понимал, почему она избегала его. У него до сих пор сжималось сердце, когда он вспоминал тот день. Модестас чувствовал, как вскипает кровь, когда перед глазами всплывала похотливая рожа того ублюдка, какой беспомощной была Женя. Когда Паулаускас направлялся с Женей к выходу из бара, Белов ему вполголоса сказал: «Не оставляй ее одну». Если она позволит, то он останется. Модестас не представлял, как после произошедшего себя чувствует Женя. Хочет ли она побыть одна, или ей нужна чья-то поддержка. Он посмотрел на чуть ссутулившуюся хрупкую фигуру. Нет, одна она точно не останется. В такси Женя плакала. Она смотрела в окно и тихонько всхлипывала, и Модестас ничего не мог с этим делать. Бессилие ввергало его в еще большую ярость, хотелось что-нибудь или кого-нибудь сломать, но стоило ему взглянуть на Женю, он будто слабел, потому что не знал, как он может утешить девушку. Они вышли из машины, Модестас расплатился, и они в тишине проследовали по длинным коридорам отеля. Паулаускас шел чуть позади. Женя не возразила, когда мужчина зашел за ней в номер. Она с присущей ей методичностью помыла руки, расставила на прикроватной тумбочке мелочевку из сумки, налила воды в стакан и протянула Модестасу. Литовец, пораженно наблюдавший за тем, как спокойно себя вела Женя, совсем растерялся. — Вот, возьмите, — негромко произнесла Женя. — Вы наверно много нервничали. В груди образовался жгучий ком, и Модестас почувствовал, как теряет контроль. Много нервничал? Почему она себя так ведет? Он взглянул на Женю — она так и стояла с протянутой рукой. Взгляд у нее был усталый, словно сегодняшний вечер вытянул из нее все жизненные силы. — Будешь делать вид, что ничего не произошло? — спросил Модестас. Он увидел, как Женя вздрогнула от его сурового тона, от того, что впервые он к ней обратился на «ты». Мужчина тут же смягчился. — Прости. — Ничего, — ответила Женя. Она приподняла уголки губ, но глаза ее оставались тоскливыми. — Мне очень жаль, что Вы стали свидетелем этого. — А если бы я не стал «свидетелем этого»? — оборвал Модестас Женю. — Понимаешь хоть, что бы с тобой стало? Женя судорожно выдохнула. Она опустилась на кровать и закрыла лицо ладони. «— Прямо как тогда», — подумал Модестас, вспоминая прошедшую зиму. — Понимаю, — прошептала Женя. Модестас присел перед ней на корточки. — И мне так стыдно. Перед командой, перед Григорием Митрофановичем. Перед Вами. И... мне так жаль себя! Из груди Жени вырвались рыдания, и Модестас почувствовал, как хрупкие руки обвивают его шею. Не отдавая себе отчета, он крепко прижал к себе Аннушкину, содрогающуюся от громкого плача. Паулаускас молча гладил ее по волосам. Почему-то сейчас ему было легче. Легче было обнимать ее рыдающую, чем смотреть в безжизненные глаза. Он уже не помнил, что именно говорил Жене. Модестас все нашептывал девушке успокаивающие слова, не замечая того, что некоторые фразы он говорит на литовском. В какой-то момент Женя перестала дрожать и громко плакать. Она глубоко дышала, положив голову на мужское плечо — Я Вам так благодарна, — внезапно сказала Женя тихим, но уверенным голосом. — Я очень счастлива, что Вы всегда рядом. Модестас замер, почувствовав непонятное трепетание. Всегда рядом. Ну, конечно, ведь Женя была с командой чуть ли не круглые сутки. Вот только было ли присутствие Модестса чем-то хорошим? Паулаускас понимал, что нет-нет да и отпускал колкость в сторону Жени, и совесть из-за этого его не мучила. Переводчица, поначалу шарахающаяся от него, впоследствии только мило улыбалась шуткам баскетболиста. Она не злилась и не обижалась на Модестаса, всегда была с ним терпелива. А он? Продолжал не воспринимать ее всерьез? На душе стало гадко. — Не за что меня благодарить, — угрюмо произнес баскетболист, отстраняясь от Жени. Девушка внимательно смотрела на спортсмена. Ее маленькие ладони продолжали лежать на плечах Модестаса. — Я знаю, как Вам сложно, — начала Женя, глядя мужчине глаза. — Хотя нет, я ничегошеньки не знаю. Но иногда мне кажется, что Вы заперты в клетке, которая Вам совсем не по размеру. Модестас завороженно смотрел на переводчицу. «— Вы должны быть очень злы и опечалены, потому что не можете вздохнуть полной грудью. Но несмотря ни на что, Вы остаетесь чудесным человеком», — говорила Женя, крепче сжимая плечи Модестаса. Чудесный человек. Она считает его чудесным человеком. — Я бы очень хотела Вам помочь, — прошептала Аннушкина. — Но пока что помогаете только Вы мне. — Что я такого сделал, что ты обо мне такого хорошего мнения? — в растерянности спросил Паулаускас. Женя снова приблизилась к Модестасу, прижимаясь к нему. Он почувствовал нежную кожу на своей щеке. — Думаю, Вы сами это поймете. Модестас вспоминал, как тепло у него было на душе, когда он вышел из комнаты Жени. Прощаясь, она, хоть и заплаканная, улыбалась Паулаускасу. И баскетболисту на тот момент казалось, что теперь что-то изменится. Изменилось, но так, как Модестас совершенно не ожидал. Женя сторонилась его, и мужчина не понимал, что происходит. Сборная вернулась Москву, время до начала Олимпиады неумолимо сокращалось, и дела только прибавлялись. Евгения Васильевна почти перестала заходить на тренировки к ребятам, она бегала по всевозможным ведомствам, сидела на собраниях, заполняла документы. Привыкшая к бумажной работе, она, однако, быстро освоилась с новыми обязанностями, в том числе и с общением с функционерами. Многие из них были людьми специфическими, той самой «старой закалки», и подход к ним нужен был особый. Но сейчас Женю никакая работа не пугала, она окунулась в предолимпиадные хлопоты с головой. Лишь бы не думать о поездке в Штаты, и о том, как ей было стыдно перед Модестасом. Девушка чувствовала, что наговорила лишнего, вторглась в душу человека без спроса и теперь терзала себя мыслями об этом. Только завидев литовца в коридорах Дворца Спорта, Женя спешила ретироваться, лишь бы не чувствовать на себе его взгляд, который будто выжигал на ее коже чувство стыда. «— Трусишка», — сетовала про себя Аннушкина. Она тащила кипу папок, из-за которых ничего не было видно. Девушка забавно тянула шею, чтобы увидеть хоть что-то перед собой. «— Да что ж такое», — очередной раз перехватывая папку, пропыхтела Женя. Она никак не могла открыть дверь, опасаясь, что громоздкая конструкция в руках упадет. — Вот ты где! — услышала за спиной Женя громкий девичий крик. Вздрогнув, она все-таки не удержала равновесие, и бумаги с громким шорохом полетели на пол. Переводчица хотела потянуться за рассыпавшимися документами, но чья-то крепкая рука ее остановила. Обернувшись, Аннушкина обнаружила перед собой высокую стройную как тростинка девушку. У нее были пронзительные глаза и такие чувственные черты лица, которые сейчас были искажены гневом. Женя с недоумением и долей испуга смотрела на прекрасную грозную незнакомку. — Вы ко мне обращались? — спросила Аннушкина, нервно заправляя прядь за ухо. Незнакомка возмущенно выдохнула, и Жене на миг показалось, что у девушки валит пар из носа. Этой мысли она неосознанно хихикнула, чем разозлила незнакомку еще больше. — Смешно? Смешно тебе, бесстыднице, чужих женихов уводить? — громко спросила девушка. Женя почувствовала, как к лицу приливает краска. В таком ее еще никогда не обвиняли. Наверно, эта девушка говорит о ком-то из сборной. Женя со всеми хорошо общалась, но границ никто не пересекал. Дружелюбие, не более того. Ни с кем особых отношений не было. Хотя... — Я не знала, что у Модестаса есть невеста, — вырвалось у Жени. Девушка замерла, чувствуя, как становится еще жарче. Зачем она это сказала? — Какой Модестас, я про Сашу Белова! — воскликнула незнакомка, уперев руки в боки. — Или ты сразу перед двумя хвостом крутишь? Женя почувствовала, как жар схлынул, и она облегченно выдохнула. — Вы Саша Свешникова? — спросила она уже спокойней. Баскетболистка, нахмурив брови, кивнула и хотела уже что-то ответит, но Женя ее опередила. — Наверно, произошло недоразумение. Саша бы никогда не стал бы... изменять Вам. — Тебе откуда знать? Близко общаетесь? — язвительно спросила Саша. Женя лишь мягко улыбнулась, чем несколько обескуражила Свешникову. — Потому что Саша Вас очень любит. Это любой заметит, — просто ответила Женя. Она догадывалась, что могло произойти между Беловым и Свешниковой, и ей очень хотелось помочь Саше, ведь та была в неведении. Но влезать в чужую личную жизнь для Жени было неприемлемым. — Что же он бросил, раз любит? — глухо спросила баскетболистка. Такая высокая, она секунду назад была амазонкой, а теперь, ссутулив плечи, стала такой хрупкой и печальной. Жене захотелось обнять Свешникову, но она тут же одернула себя. — Я уверена, если Вы поговорите с Сашей, он все Вам объяснит, — ответила Женя. Она увидела, как заблестели от слез Сашины глаза и тактично опустила взгляд. Ничего не ответив, Свешникова резко развернулась и быстро зашагала по коридору. Женя посмотрела Саше вслед, а затем со вздохом принялась собирать рассыпавшиеся по всему коридору бумаги. В голову навязчиво лез вопрос: «Зачем ты сказала про Модестаса?». — Вечно ты все роняешь, — услыша над собой до мурашек знакомый тембр голоса. Женя продолжила молча собирать документы, и даже когда рядом с ней присели на корточки, она не подняла взгляд. Молча, они вместе собирали бумаги. Наконец, поднявшись, Женя решили взглянуть в карие глаза. Он смотрел серьезно. Ни тени злости или раздражения. Он просто ждал. — Что я сделал не так? Женя удивленно округлила глаза. Она растерянно поджала губы и повела плечами. Разве это не она «сделала что-то не так»? Он выжидающе смотрел. — Будь я смелее, я бы задала Вам тот же вопрос, Модестас, — ответила Женя. Паулаускас озадаченно вскинул брови. — Мне кажется, я была не очень тактичной. Говорила чушь. Простите меня. Женя с опаской следила за реакцией мужчины. Его лицо смягчилось, и он с задумчивой улыбкой произнес: «Почаще мне бы такую чушь слышать». Аннушкина в изумлении провела по волосам, чуть снова не уронив стопку документов. Паулаускас, привычно закатив глаза, придержал бумаги. Женя почувствовала прикосновение большой теплой ладони. Под ребрами что-то замельтешило, забегало, а губы сами растянулись в улыбке. — То есть, я Вас не смутила? — решила уточнить Женя. — Это ты-то меня? — с усмешкой спросил Модестас. — И не надо на «вы» ко мне. — Извините, ой, то есть, извини, — глупо улыбаясь, ответила Женя. — Значит, мы снова... друзья? Модестас не ожидал это услышать. Друзья? Они разве до этого были друзьями? Паулаускасу показалось, что ему совсем не этого хотелось услышать. А что тогда? Что переводчица томно вздохнет и вовлечет в поцелуй? Глупости какие. — Друзья, — ответил мужчина. Глаза Жени потеплели и она, несмотря на ворох бумаг, заключила Паулаускаса в объятия. Она почувствовала, как ладони баскетболиста мягко ложатся на ее спину. Руки покрылись мурашками, и Жене страстно захотелось, чтобы ее сжали покрепче. Модестас смотрел на светлую макушку. Он уловил цитрусовый аромат. Таких парфюмов в Союзе не делали, видимо, купила заграницей. «— Этот запах ей очень идет», — подумал Паулаускас. Он аккуратно, будто боясь спугнуть, заправил прядь Жени за ухо. Волосы были удивительно мягкие. Женя подняла глаза, удивленно смотря на Модестаса. Щеки ее были розовыми. Женя чуть приоткрыла рот, и Модестас подумал о том, что он должен ее поцеловать. Он наклонился к лицу девушки. Аннушкина завороженно смотрела на мужчину. Расстояние между ними все больше сокращалось, и Женя чуть подалась вперед, закрывая глаза. — Ставлю 50 рублей, что эта старая карга из отдела кадров документы нам в срок не оформит, — послышалось совсем рядом. Модестас и Женя отпрянули друг от друга: Модестас медленно и с неохотой, Женя суетливо, пытаясь спрятать волнение. Мимо прошли два работника, кажется, из сборной по легкой атлетике. Мужчины без интереса скользнули взглядом по Жене и Модестасу и спустились по лестнице, продолжая обсуждать свою нелегкую работу. — Как думаете, они нас заметили? — спросила Женя, не отрывая взгляд от мужчин. — А было что замечать? — спросил Модестас, с удовольствием наблюдая, как Женя краснеет. Он наклонился прямо к уху девушки и добавил: «И я же говорил, можно мне не выкать». Женя отпрыгнула от Паулаускаса. — Ну, я побежала, — скороговоркой проговорила Женя и быстро засеменила куда-то. Модестас громко рассмеялся. — Товарищ переводчица, а тебе разве не в другую сторону? — крикнул девушке вслед Модестас. Женя не обернулась, но по движению плеч он понял, что девушка тоже смеется. Женя спустилась на этаж и, прислонившись к стене, наконец выдохнула. Внутри бурлило, и сердце билось как бешеное. В пальцах покалывало. Горло пересохло. Ноги подкашивались, и коленки дрожали. Не хватало воздуха. Женя была счастлива.