скальпель по корню

Sedum acre L. ваня ненавидел свою работу в такие дни. время тянулось бесконечно медленно, очиток оплетал шею ещё крепче, его детка где-то там далеко-далеко бесилась — ваня умел угадывать все её эмоции и состояния по одному цвету листьев. вокруг татуировок расцветали жёлтоватые маленькие цветы, детке нравилось, что у доктора были татуировки — пусть она ещё ничего и не знала. ваня любил думать о том, какая она будет — и каждый раз вбивался в своё растение, словно в стену. очиток едкий-едкий, всё это было не просто так, и доктор тридцати лет отроду не просто так всё ещё жил в двушке с лучшим другом (чтобы не так одиноко, блять, можно хоть вместе пивка попить да бокс глянуть). он отчаянно не признавал, что в его годы все уже забивают на растения и срезают их под корень, оставляя в напоминание лишь рваный шрам — уж сколько раз он сам проводил подобные операции; славка рядом выдохнул, вглядываясь в окно и думая о своём — о низком. татуировки впитывали жизнь жёлтеющих цветков, они с трудом проживали неделю, осыпались, но являлись вновь; слава мазью обрабатывал те стебли, что виднелись из-под халата, не говоря ни слова. солнышко входило в период вегетации, стебли отходили с невыносимой болью — что-то серьёзное, может, в универ поступает, или поссорилась с кем, но к своим проблемам добавлялась ебучая работа, обычно довольно приятная, но не в такие дни. сейчас он хотел любовно выдрать очиток и сдохнуть от кровотечения в течение десяти минут — славка был проинформирован, что доктора в таком случае спасать не было смысла, даже пытаться не стоило, но его детка (пусть пока эфемерная, нереальная, лучшая, только его) не заслуживает того, что доктор видел за годы практики. состояние у пациентки было откровенным дерьмом, некогда зелёные и живые воздушные корни алеющего на плече фаленопсиса кровоточили излишней влагой девичьего организма. девушка сдерживала слёзы, в анамнезе болезни была зияющая и надоедливая пустота. доктор евстигнеев раздражённо отложил в сторону односторонний выкусыватель и сменил одноразовые перчатки, откинувшись на своё удобное кресло («из эко-кожи, блять, ваня, ты знаешь сколько стоит натуральное?»). фаленопсис красным пятном сидел на плече, доктор не мог отвести глаз, до боли и сухости в глазах рассматривал боль чужую, смотрел, смотрел, видел, чувствовал, как какой-то придурок заставил красивейшее растение гнить изнутри. ф-а-л-е-н-о-п-с-и-с. его детка точно носит на себе нечто подобное. но сейчас не очень важно. эх, такая красивая связь у девочки, а с такой мразью, а. сбоку замаячил славка, точно, аккуратно и профессионально перебинтовал место конкоссатума весёлым синим перевязочным бинтом. ваня потёр лоб тем местом, где заканчивалась перчатка, но начиналась форма — синий на глазах врача пятнами превращался в фиолетовый. конечно, они удалили первичный гной и гниль, но дело было хреновое — планы доходили до ампутации предплечья. девушка — красивая, кстати, совсем юная — осторожно погладила местечко около бинта, так, чтобы не потревожить рану, посмотрела на сизые и красные корни с печалью и обречённостью. — изменил, да? мудак, — славка, чёрт бы его побрал, никогда не отличался корректностью или чувством такта, работать с ним было сложно, парочка пациентов уже приложила его к жестяному шкафу — но, сука, он своё дело знал, даром что вылетел из меда и так и не выучился на нормального врача. — не волнуйся, он просто долбаёб, а мы тебя сейчас к оксанке направим, она таблеточку пропишет, будешь, как новая. — так, слав, записывай, — врач грозным, но хриплым голосом заставил славу работать, отвлекая от мыслей об окси. — пусть пропишет ей что-нибудь в роде phyto Unguenti operativum seu chirurgicum после нашего вмешательства, её надо три раза в день втирать в место, откуда показываются корни. какие-нибудь обезболы, плюс уколы в мягкие мышцы, феназепам или типа того, с капельницами повременим. если не заживёт само — госпитализируем, солнце, ты должна понимать, нужен будет постоянный уход. девушка кивнула, а на коричневую юбку брызнули слёзы. — так точно, едкий шеф! со стороны всегда казалось, что слава карелин — старший операционный медбрат — постоянно угашен, но оно было не так (ваня собственными руками брал фитосок и кровь на анализы — там была максимум лёгкая травка). девушка ему, как ни странно, устало улыбнулась и протянула белые тонкие руки. слава поднял её, не подавая виду, что умирает сам, и повёл в своё любимое отделение фармакологии. ваня подумал о том, что сегодня будет всего три пациента, ни одного направления на хирургию, простые осмотры; но жить дальше всё равно мучительно не хотелось. где-то очень далеко на цветке его персональной детки высыпали чёрные точки — связи не хватает желания жить, подойдёт обычная подкормка. ваня надеялся, что его пара нашла хорошего фитопатолога, потому что их, сука, мало. и судил он по себе. ампула парацетама давала нормальный такой стимул жить дальше, ваня надеялся, что у детки всё хорошо. потому что у него нихера ничего хорошо не было. ваня надеялся, что у детки было желание его искать. Heterodanaea stenophylla (Kunze) C. Presl славка не возвращался уже десять минут — ваня знал, почему, он видел, как с утра у мирона нежные лепестки пошли розовым, как распространялся сладкий аромат, и говорил мирон только о славе. ваня ещё с утра понял, что сегодня его жизнь будет ещё тяжелее, чем обычно. он откинулся на кресло и прикрыл глаза, расположился удобно — так, чтобы не потревожить только-только пробивающийся новый побег. в дверь нетерпеливо постучали, а вот ваня не любил, когда его тревожили без записи — до той было ещё минимум минут сорок. стук послышался вновь, но ваня решил сделать вид, что его тут нет и никогда не было. постучали в третий раз и дверь с размахом открылась. вид был прелестный, но не настолько, чтоб тревожить заведующего фитопатологией частной клиники. в дверях показался мальчишка — совсем красный от бега, видимо, и от неожиданного цветения, которое пришло невовремя — и тут же свалился в кресло пациента, ожидающе и немного зло зыркая своими животными глазками на врача. ваня посудил — славка вернётся к самому приёму, не раньше, но делать с мальчиком что-то нужно. — вам назначено? — от тихого хриплого и уставшего голоса врача глаза мальчишки округлились, и, воспользовавшись его замешательством, ваня вырвал из хватки медицинскую карту — всё по схеме. мальчик нахмурился, но ване было побоку и очень скучно — хотя пациент оказался красивенький такой, молоденький и бойкий — как раз во вкусе евстигнеева. — я от папы, он сказал, что предупредил вас, — ого, ничего себе, это солнышко — и сынок заведующего полостной хирургией? как интересно. а ванька и забыл совсем, что иванваныч упоминал о своей дитятке. — и чего тебя беспокоит, зайка? — душа педиатра внутри вани мечтала проявить себя; зайке, кстати, оказалось всего восемнадцать лет. медкарта гласила, что первый курс лингвистического, постоянной фитосвязи не имеет, хотя себя в этом деле уже успел проявить. на страничке о половых контактах солнце зарделось, но оборонительно выставило руку перед доктором. даже ладошки у него оказались маленькие, бедняжка, наверно и дрочить неудобно. ваня хохотнул, но вслух распространяться не стал. ванечка светло — как гласила карта — нахмурился и злому дяде ничего рассказывать не хотел. — камон, ванечка, чем быстрее ты мне всё расскажешь, тем быстрее мы оба будем свободны, — как и все молодые врачи, ваня евстигнеев был долбаёбом. ведь так? — хотя бы растение покажи, может там и без слов всё ясно будет. этот ваня, чёрт бы его побрал, покраснел хуже некуда, но какое-то движение производить начал. стянул футболку и сел спиной к ване, который лишь открыл рот. на спине дитятки был пиздец — папоротник оплёл большую часть плоти, нужна была срочная госпитализация, сложные препараты, уколы и капельницы, потому что жить с таким не представлялось возможным. вайи хищными тварями заняли мальчишку. «листы» папоротника выглядели на бледной коже как татуировки, завораживали, доктор даже надел перчатки и пару разочков провёл по пластинам, в чём совершенно не было необходимости. и тут случился главный пиздец дня (недели, месяца или даже года) — растения под его руками начали расходиться и отступать, облегчая дыхание пациента. папоротник сворачивался под сладкими и нежными касаниями, вайи успокаивались, переставали душить и пережимать внутренние органы. ванечка выдал томный-томный стон, который вроде как гласил об облегчении, но повёл доктора в какую-то другую сторону. евстигнеев огладил основание самой большой вайи, осмотрел, чтобы все взбушевавшиеся "листья" пришли в порядок, вздохнул сам, когда побег потянулся за его рукой - и это всё с мальчишкой сделали его мысли? — солнышко, так мы с тобой истинные, ты прикинь, — глупо сказал врач, как завороженный оглаживая спину и мягкие бочка мальчика. мальчик был в шоке, экстазе, в руках своей пары и немного в возбуждении. день начинался пиздецом, папке рассказывать было нельзя ни в коем случае. - такой хороший папоротник, красивый, мой мальчик. за словами последовал удар в живот и жадный, почти что неумелый, поцелуй, приносящий обоим облегчение. вайи радовались и расправлялись на бледной коже, очиток цвёл и разносил свой едва сладковатый запах жёлтых цветков по кабинету. Avena sativa L. в кабинете у окси было свежо до дрожи в коленях — все они, фармисты, были до жути полевыми растениями. пациентка поморщилась от холода и яростнее (насколько могла с дырой вместо мяса на предплечье) укуталась в серенький кардиган. ещё минут десять мирон заполнял какие-то бумаги по поставкам препаратов, жмурился от удовольствия, его растение начало цвести пару дней назад. оно — красивое, необычное, с двумя типами листьев, хищное — так хорошо ему подходило. славка вздохнул, не имея сил привлекать его внимание. настолько мирон был красив и на-своём-месте, что славка каждый раз видел его, словно впервые. чуть более похожий на женский, его халат с воротником стойкой ничуть не скрывал цветы, прорывающиеся из местечка около третьего позвонка — говорят, окси настолько любил связующие цветы, что каждую неделю брил волосы под абсолютный ноль. абсолютный ноль ему шёл — так же, как и его сердцу. его растение было смесью чёрной орхидеи-вампира и Аделы, которая ещё не ужинала. во многом такое состояние цветов добивалось любовью носителя и связующего. слава карелин взглянул в окно, одним жестом напоминая девушке молчать, но, видимо, потревожил врача своим обречённым чувствующимся взглядом. в тот самый момент, когда окси, как в старых фильмах, легко обернулся в сторону двери и посмотрел ему прямо в глаза, слава был готов умереть на месте. до чего же тёплый взгляд он словил, осознание затуманенности мирона жгло внутри. — славочка, здравствуй, — и его взгляд выражал такую убийственную нежность, что слава почувствовал, как побег овса еле-еле опускается — преклоняет голову. — девушка после операции? — после вмешательства, — слава никогда не верил такому мирону — мягкому, как весенний ветерок. его славная — карелин чуть вслух не хохотнул — биполярка сводила славу с ума, но медленно, с любовью. всё славино веселье, все шутки забились в угол и наслаждались тёплым взглядом этого холодного человека. мирон выглядел очаровательно — орхидея пошла розовыми пятнами заинтересованности по чёрным лепесткам, слава мучительно и жадно пытался увидеть в них намёк на себя. — тогда давай мне выписку. ничего себе, зачем ей феназепам? — глаза его очаровательно округлились, и слава думал «блять, пожалуйста, я не хочу умирать, я так молод, я не хочу тонуть». карелина, впрочем, никто не спрашивал, и со всем своим обаянием ебанутого учёного мирон посмотрел на девушку — та предсказуемо зарделась. — милая, вы плохо спите? девушка, околдованная, недвижимая, только улыбалась в ответ. когда они работали вместе первое время, карелин думал, что фёдоров издевается — невозможно не замечать, как ты действуешь на людей. мирон говорил «милая» — она была готова упасть к нему в постель тут же. слава «милой» не был, но проблемы имел те же. — а это для вас, у вас цвет лица болезненный, спите явно плохо, «милых» многовато, — слава пытался, правда, он пытался звучать менее побеждённо, менее заботливо, но хуй там. он был потерян, потерян, блять, и никто его не искал в дебрях орхидеи мирона яновича — ведущего фармаколога их частной клиники. — а вы всё шутите, что ж, всем бы такое хорошее настроение, — слава вслушивался в то, что мирон ему говорил, но ничего не слышал. там была пустота — в славке самом была пустота. овёс опустился вниз и щекотал низ спины, но слава держался, ещё немного и препараты будут выписаны, ещё немного, и дверь закроется, а улыбка останется там, далеко за дверью. девушку мирон отпустил с рецептом и туманом в голове; а вот славочку попросил остаться. Maxillaria schunkeana чёрт побери, его мягкие-мягкие губы кусались жёстко-жёстко, невыносимо; славе казалось, что мирон их отгрызёт, оставит себе в качестве трофея, ничего живого не оставит, только рану — там, где были мягкие-мягкие губы. орхидея оплетала славину шею листьями, ликовала, Адела собиралась обедать; она, в отличие от хозяина, ничего плохого в поддержке связи не видела. окси пребывал явно в хорошем настроении в период цветения — подобно гону у каких-нибудь собак или волков, он взгрызался в шею славы, зная, что тот лишь покорно постоит рядом, как ебаная сучка — пыльца сыпалась на соцветие метёлки, и зрелище это было самым пошлым и очаровательным, что славе доводилось видеть. лишь связанные цветы могли оплодотворяться вне одного вида, и карелин чувствовал, что ему повезло — его гаметы даже не планировали образовываться. мирон сладко-сладко мычал в шею, когда слава подхватил его за худые бёдра и приподнял на стол — они были люди, им мало обмена пыльцой, были структуры поинтереснее. слава зажимал мирону рот, когда входил в разработанное с утра колечко мышц, когда лубрикант стекал по пальцам, когда рыдал в лысый загривок, когда заглушал громкие-громкие стоны, такие, что всё равно прорывались наружу. мирон в период цветения был прекраснее всего на земле, слава видел в своих руках божество, которое кончало от одного лишь проникновения сейчас, которое стонало его имя на латыни, которое ругалось и велось, стонало до самого конца. всё его тело сейчас было одно сплошное «мягкое лоно», «цветочное нутро», и слава тихо и ласково проговаривал все эти пошлости, чтобы не кончить просто от ощущения на члене. он ебал уже больше цветок, нежели человека, глаза мирона сделались чёрными — Адела была в самой середине трапезы. нежные щёки окрасились розовым, и да, мирон выглядел прекраснее, чем что-угодно другое на земле, и славу ломало, но он держал ритм, слава рыдал от чувств и от того, что у мирона-то их не было. мирон хотел его в период цветения, хотел как пару, как большой и толстый член; слава хотел его как мягкую улыбку по утрам, как тонкие запястья, как пустую шею без зелёно-жёлтых листов. мирон хотел его как пару, как сожителя, как парня. слава просто хотел — всего и сразу, с биполяркой, с судорожными пальцами вокруг шеи и легкой улыбкой по утру. орхидея скалилась выростами, похожими на зубы — чёрными, как глаза мирона сейчас. орхидея хотела славу — но не любить, а сожрать. овёс был согласен и на это. потому что сколько бы слава ни пытался, овёс не поддавался хирургии, и было в этом нечто удивительное и жуткое.