скальпель по корню

Rosa Aida Climbing Hybrid Tea по отделению шёл запах сладкой, чуть подгнившей, вскрытой плоти, доносился он от кабинета заведующего отделением фармакологии, мирона яновича, орхидейного злого учёного. никто не рисковал подходить ближе, запах приторного цветения притягивал слишком сильно, чтобы кто-то повёлся, как глупое травоядное. все медицинские работники обходили это место чтобы случайно не забежать в цветник, наполненный сладкими-сладкими вздохами-выдохами. глеб закинул одну идеальную белую по-девичьи тонкую ножку на узкое бедро, облачённое в белый халат, и нежно выдохнул партнёру на ушко что-то мягкое, совсем-совсем не в его стиле. когда ему было хорошо, он всегда наполнялся всякими стереотипными, но ласковыми словечками и фразами, осторожно и практически незаметно оплетал другого человека собой, показывал свою тайную сторону — мягкую и ласковую сучку, которая любит жёстко и обязательно внутри себя. жёсткость черт его лица в такие моменты всегда сливалась в отходы, едкие шутки путались с нежным полумяуканьем. в сложившейся ситуации его устраивало всё — дорогой папочка засунул его на практику в собственную больницу при главном медицинском университете, где нашёлся один доктор, подходящий под все стандарты глеба. у того был твёрдый, в меру ебливый характер, хороший член и руки в татухах — всё как надо, ещё и на лицо интересный. глеб был в восторге от такой практики — доктор как раз был специалистом его будущего профиля, как сучку, трахал нежно и сильно, идеально и ровно так, как надо — мнения глеба даже не спрашивал (и оно было к лучшему). пару раз в месяц к пробиркам и препаратам прибавлялась крепкая ебля в ординаторской или в кабинете заведующего отделением — глеб всегда уходил домой в такие дни заёбанным котиком на нетвёрдых ножках. женский халат с короткими рукавами удачно открывал разодранные шипастыми побегами предплечья. те каждый раз, когда запястья глеба были прижаты друг к другу чужими руками, сладко, кроваво и так приятно тёрлись о свои же шипы. глеб открывал в себе херова мазохиста, когда в него вбивались резко и без согласия. на удовольствие глеба плевать хотели — и именно это было в ситуации самым классным, тем, что ему было необходимо. он не мог даже стонать «ещё», потому что дальше было некуда. глеб приподнял глаза в белый идеальный потолок и выдохнул — подбородок твёрдо прижали к кафелю на стене кабинета, и мальчишку в нём так вело со всей этой жёсткости, почти равнодушия, ебаного вечного молчания доктора, который не издавал ни стона. с этого крыло ту золотую сучку, с которой все обычно были нежны и внимательны, ту, с которой нежничали даже девчонки, которых глеб сам ебал. именно сейчас, в этом кабинете и с этим человеком он чувствовал себя куском растительных клеток, удобрением, ничем, и это ощущение распространялось теплом по побегам и мелким чайным цветкам. он приглушённо застонал в чужую руку, удерживающую его подбородок, спуская на халат. затем хватка ослабилась, рука съехала вбок, большой палец механически огладил щёку. глеб коротко облизнул солоноватую от пота татуировку на внешней стороне ладони, доктор тут же отдёрнул кисть. сейчас глеб был готов сдохнуть молодым, красивым и затраханным. доктор отпустил его, отвернулся к окну; по худой спине в медицинской рубашке шли кровавые разводы вместе с потом; глеб приходил в себя на кушетке, розы вились, бутоны раскрывались и опадали на глазах. цветам глеба всё нравилось, самому глебу тоже, папа был доволен и не знал лишнего — идеальная практика. глеб поднял глаза и наткнулся на мягкую улыбку, бьющую по рёбрам, которая говорила «уходи, уходи, хватит с тебя»; и мальчик кивал и уходил каждый раз, без вопросов, без поцелуев, без связи. идеально, наверно. глеб глубоко вдохнул и ушёл. Avena sativa L. славу скрутило прямо на лестнице — надо было забрать мазь для одной пациентки, пройдя через педиатрию, прямо в ад — прямо в фармакологию. ноги не держали уже с педиатрии, там вовсю цвёл замай своей ебучей шмалью (чтоб его весь месяц оставляли после этого представления на ночное); но за поворотом ждало новое счастье — в фарме мирон опять развлекался со своим молоденьким практикантом. сучёнок был такой мерзкий, такой…блять, слава ненавидел глеба голубина. глебушка был ебливой девкой, красивой малышкой, такой весь из себя тонкий, сладенький и по-девичьи капризный. стервозно грубивший всем подряд (славе, кстати, чаще остальных, питал он к карелину какую-то особую любовь), посылал заведующих отделениями нахер, прикрывался папочкой и, блядь, подставлялся под мирона. слава умирал каждый ебучий месяц, когда в фарме не пробирки чистили и мази смешивали, сука, а когда там воняло сладостью чайных роз, настолько пошлых и грязных, настолько…красивых. славочка видел тонкие руки с блёклыми линиями вен и цветущие на них розы — зрелище было тошнотворно цепляющим. глеб был отвратительно красивый, хорошенький, а слава — обычный. из глеба выбивались нежные пахучие сладкие розы, а из славы — едва заметный, скучный овёс, корм для животных. глеб проходил практику у мирона, а слава — членом тому по простате, когда доктору хотелось или просто было скучно. глеб был сынок главврача, а слава…слава вылетел из медицинского и теперь, после тяжких времён в училище, работал у вани — самого ебанутого врача всей больницы (против этого он, кстати, ничего дурного не имел, ванька ему нравился, слава его считал почти братом, но чуть поехавшим кукухой). мазь никуда не делась, обязанности медбрата тоже — ваня ждал обезбол прямо сейчас, и ебля в кабинете не была достаточно веской причиной ему отказать. ваня в последнее время вообще был какой-то перевозбуждённый, нетерпеливый, скорее всего из-за того, что входил в фазу цветения, его миленькие жёлтые цветочки выпустили едва заметные тычинки и издавали лёгкий аромат. или из-за детки, которую он, наконец, нашёл (точнее, которая нашла его сама). тут два варианта. а вот у славы вариантов ноль, заткнуть ватой нос, чтобы не подохнуть под дверьми, и вперёд — в мир чужого ёбаного счастья. слава даже глаза прикрыл, чтобы пыльца не затуманила взгляд, но в кабинете оказался лишь один мирон — всё тот же, с мягкой улыбкой, растянувшей розовые губы. слава бы поплыл совсем, но помнил, что хищная орхидея уже пообедала. и хватит этой плотоядной суке на сегодня. — обезбол, — зло бросил слава, ворвавшись в кабинет без стука; только овёс опустился к пояснице, так, словно основание побега начало гнить — может быть, так всё и было, надо проверить у вани. или хуй с ним. — и тебе привет, славочка, — у него был чуть охрипший после секса голос, но не без заинтересованности. он присел в своё рабочее кресло и открыл славе вид на кровавые разводы. у славы чуть сердце не остановилось, но, кажется, мирон был в полном порядке и просто издевался. — у меня такого нет сейчас, дам аналог, только оформлю, посиди минутку. — шлюхе своей тоже на минутку присесть предложил на хуй? — ядовито улыбнувшись, славка неопределённо махнул рукой и рухнул на кушетку, которая вся провоняла чайными розами. руки тряслись. в горле жгло. ватка в носу плохо перебивала едкий розовый запах. чёрт бы побрал ебаного мирона со всеми его больничными шлюхами. слава прикрыл глаза руками жестом усталости — ебаная жизнь, когда твоя пара трахается с другими, но он привык, почти смирился, практически понимал, но принять не мог, блять, никак. у мирона взгляд был совсем охуевший от таких слов. — красивая девка у тебя, — слава сказал это едва слышно, так, вроде бы в никуда, а вроде чтобы услышали. слава услышал, как мирон приторно улыбнулся, так, как он улыбался, сука, всем и каждому. — ты у меня тоже красивый. ёбаный нокаут, сука. Rosa Aida Climbing Hybrid Tea (Cannabis ruderalis Janisch.) глеб осторожно почесал предплечье так, чтобы не тронуть пышные алые бутоны. сегодня он весь день ловил на себе пошлющие взгляды и предпочитал скрываться в педиатрии; андрей андреевич тоже находился в фазе цветения и дурманил своим запахом почти всю больницу, ну терапевтическое отделение крыло так точно. именно поэтому глеб любил после неопределённых встреч с мироном яновичем путаться под ногами у замая замай цвёл своей марихуаной, путал ноги, путал сознание, почти как хищные мироновские орхидеи. именно поэтому там сейчас не было ни души, кроме крикливого юрочки из регистратуры, которого, видать, от замая крыло ещё сильнее, чем всех обычных людишек. юрочка с ума сходил — все это видели и просили отсыпать мальчику бошечек — и доёбывал всё отделение, но в остальном у замая было безопасно, его от запаха роз немного мутило, так что глеб ничем не рисковал только-только всё вокруг пропахло отцвётшим мирон янычем, и глеб умирал, тихо и по стеночке проходя мимо его отделения, когда получал у заведующего отделением задания на день. мирон янович пах так, что острые глебушкины колени тряслись с одного дуновения. хотелось ещёещёещёещё мирон яныча всегда было мало, чёрт бы побрал его орхидеи и мягкие губы сейчас андрей адреевич что-то (угадайте, блять, что, при том, что юрка цвёл) решал в регистратуре, поручив все дела дежурному педиатру — пухленькому вите, в подмышках и на мягком животе которого прорастал олений мох, хороший, но скучный — по крайней мере для глеба во всём отделении было тоскливо и тихо — и пахло замаем, точнее растением с его рёбер из-под халата на пару размеров больше, чем нужно глеб не выдержал и направился в фармакологию — всё равно день был упущен и слит в отходы категории А, а мирон янович мог слегка (точнее, нихуёво так) исправить ситуацию ещё разок сегодня глеб завернул в отделение фармакологии, но замер на месте. от кабинета мирон яновича разило сексом, по полупустому этажу раздавался запах лета — запах овса и влаги. дверь предсказуемо была приоткрыта, глеб заглянул лишь убедиться и понял сразу, сука, всё, что здесь происходило в течение года. его мирон янович никогда не целовал, а от этого медбрата не отрывался, блять.