скальпель по корню

но я скорее последний романтик

Narcissus papyraceus Ker-Gawl. макс знает, чьи это укусы на тонкой шее. однажды даже обнаруживает запутавшийся цветок едко-чёрной орхидеи в светлых волосах, а ещё макс знает, что глеб по своему этому страдает, как малолетка, но глеб всегда по кому-то страдает, это уже пройдено сотни раз, ничего нового. те же ломанные движения, потерянные пустые глаза, вино каждый вечер, а потом фен — чтобы сдавать зачёты-экзамены. глеб вечно кого-то находил, а потом страдал изо всех сил, только так и живёт, питается болью и дышит невзаимностью голубин розы свои сотню раз вырывал с корнем в приступах, расцарапывал бледные руки в кровь, не боялся рыдать в голос, бился в крепком захвате-объятиях максима, а потом долго целовал небольшой побег нарцисса на его груди — словно самого себя у него не получается смотреть на кого-то, кто посмеет посмотреть в ответ — он любит только полуразвалившихся, мёртвых и опустошённых от блядских чувств. таких, как мирон макс наваливается сверху, утирает горячие слёзы большой тёплой ладонью — в некоторые моменты даже они становились ебаным клише, протёртыми, засаленными, убогими; глебу в такие моменты было похуй вообще на всё, он упивался тем, что получил от очередного несчастного где-то на груди розы цветут, и выглядит это до того жалко, что глеб весь сжимается под очередным касанием к лепесткам. он почти чувствует, какие они оба жалкие; и неважно, что там у макса стряслось — чувствовать его тоску и иррациональное одиночество, когда тот нависает над голубиным, лучше, чем жизнь. иногда даже лучше, чем чужая боль, иногда даже почти достаточно — я же говорил, что это херово, зачем ты опять пошёл? — макс не отчитывает, как маленького, хотя мог бы. просто говорит будничным тоном, словно о погоде или о том, что сегодня ел (кстати, ел он себя — пожирал с потрохами за бессилие). глеб ему за этот тон практически благодарен, поэтому целует цветок нарцисса вновь, ощущает сладость и дурман, откидывается, выгибается, словно от боли, только на самом деле ради неё лазин опрокидывает его ещё сильнее, так, чтобы кости ломило (чтобы хоть как-то сделать больно), кусает шею, оставляет следы поверх чужих — почти не ревнует, почти глеб — ебаная шлюшка, расплачивается за чужую боль телом, впитывает каждого несчастного; а когда недоотношения начинают рассыпаться, остаётся наедине со своей любимой невзаимностью и максимом, курящим в окно. с лазиным у них уже много-много лет фрикция в сторону чего-то нормального — сейчас, вроде как, дружат не смогли прожить раздельно после обнаружения связи — в прямом, блядь, смысле — их растения начали гнить, отравляли организм, отравляли всё. в итоге дошло до госпитализации глеба, потому что маленький, тоненький, учёба нервная, да и вещества не помогали ситуации решили жить вместе, просто находиться рядом, по фану трахаться и облизиваться иногда, чисто для поддержания здоровья. было забавно до тех пор, пока глеб впервые не застрадал по какой-то девочке. он себя сжёг буквально за месяц — похудел, почти исчез, не мог коллоквиум по анату сдать с десятого раза, из дома почти не выбирался — только если её увидеть да за кладом макс его на ноги кое-как поднимал, реанимировал, прижимал к себе ночами, кормил — чтобы стало легче. глеб потом скажет, что легче стало само по себе, просто эта болезненная хуйня прошла и следа не оставила — ну, только если на максиме. но на максима глебу было по большей степени поебать, по крайней мере сначала и снова стало забавно — косячки по выходным, артхаус с чаем в кровати, поцелуи по дружбе и секс по взаимному «что-то дрочить заебало», «ебля под спидами», какая-то особая мистика ночами, и всё просто и потом опять сложно. опять страдания и драмы, опять глеб растворяется в отголоске чужих чувств, опять умирает, цепляется за кого-то ледяными руками, просит немного боли, отдаёт кому-то своё бледное тело, сравнивает чужие глаза с тёплыми глазами макса залапанное тело глеба истаскано, покрыто чужими засосами и укусами — максим его принимает таким, они же охуенно дружат. лазин его в кровать несёт и морщится (от тяжести всего) — такого не-своего красивого мальчика, не-свою малышку глеб не видит, как максим смотрит на него, как перестал спать совсем, в упор не замечает, да оно и к лучшему, наверно; макс отпускает шутки и отлично трахается, а глеб всегда ночует дома — что ещё нужно от жизни? голубин пускает по кругу два состояния — я живой, я мёртвый; я умираю по кому-то, я возвращаюсь к максу; розы истерзаны, розы спокойно цветут. в общей квартире всегда ожидает лекарство, оно наполняет снова и снова, так что всё охуенно макс не спрашивает, нахуя глебу чужая боль, если рядом есть своя, уже почти родная — его, лазина. — ты зачем опять пришёл сюда? — недовольно бурчит глеб, но максим знает, что бледное тело не выдержит сейчас и упадёт прямо на остановке, и никакие грубые слова его не поддержат — хотя этот колкий не только снаружи, у него внутренности из стали и иронии словно — я всегда прихожу, — пожимает макс плечами и ведёт будущего доктора домой, протягивая свои перчатки. — надевай реще, холодно пиздец мирон был особенно сложной очередной смертью, глеб им надышаться не мог — особенно тем, как тот умирал сам. впитывал каждый его взгляд в сторону славы, когда медбрат приходил за препаратами, восхищался тем, как гнили корни орхидеи, ноги резал от воспоминаний равнодушия к нему самому — может, это с нами что-то не так, — говорит макс вслух, когда уже поздно, темно и холодно даже под одеялом. глебу всё равно — он крепко спит, прижимаясь щекой к тёплой груди соседа по жизни. макс вспоминает всех «бывших» глеба, со многими из которых голубин даже и не сосался толком, зато криков было — стёкла трещали несмотря на весь продолжающийся пиздец, в итоге относительно легко отпустило, без нервных срывов, просто однажды не захотелось караулить мирона и скулить в ванной. он потрепал немного нервы максиму, потом на минималках отсосал за своё показательное выступление и всё; круг завершён, круг начался снова — мнх-х-х, — глебины вздохи и бормотание ощущаются на голой груди щекотно, макс улыбается и смотрит в пустоту комнаты, отдыхает, осознаёт, что это ненадолго всё. но как хорошо. — макс…заебал…мм…оближи, как леденец… а постоянным останется только одно — дома ждёт максим, «нервно курит» в окно, цветы распускаются и источают приторно-сладкий запах внутренного гниения; глеб безнадёжно жив и перед смертью не нацелуешься да не натрахаешься Matricāria chamomīlla L. (PWP)) стёпа любил проводить время в кабинете ромки, когда позволяла больничная ситуация. его бывший офтальмолог вернулся таки из отпуска, зато в иностранию укатили дудь с замаем (стёпа догадывался, что на самом деле за дитём — уж больно довольные рожи у них были, да и юрка давно мечтал усыновить ребёнка, ещё с тех пор, как они с андреем поженились) рому присутствие кармы во время редких дежурств забавляло, он под ногами не мешался, сидел-шутки шутил только, да и лез целоваться в перерывах — не практика, а красота. и приятно, и для связи полезно, одни плюсы иногда стёпке было скучно и стёпка нёс откровенную херню про «хочу на ручки», «доктор, у меня бобо», «доктор, почешите за ушком» или «а дуди-замаевы сейчас небось ебуцца», но локимин ржал с этого каждый раз, как первый (карма в эти моменты сиял ярче солнца). особенно от невинных касаний, когда карма пытался играть маленького ребёнка при своём довольно спортивном телосложении вот и в этот раз ромку оставили в больнице на приём, а ромка оставил карму на кушетке за ширмой, и тот издавал фоновый шум какой-то онлайн-игрушки; стёпе, конечно, быстро надоело, и он придумывал способы заебать своего личного доктора. этот доктор, к слову (и большой радости кармы) перестал сучиться и играть грозную псину, стал тактильным и смешливым, а его шиповник — мягким, податливым; хотя они оба — и рома, и его растения — оставались крепкими во всех необходимых ситуациях карме быстро надоело прятаться позади, он вышел перед доктором и явил миру своё лицо. мир, видимо, не оценил, потому что пациент безбожно опаздывал, оттягивая сегодняшний вечер кино и пива в квартире локи. стёпка уже почти обиделся на чёртову практику в больнице, начал выдумывать, что они с ромой уже дома — свежие после душа, разморённые, тёплые смотрят супергеройский фильм и кидаются попкорном в экран; хотя после целого дня ленивых переругиваний и пациентов с глазами и почти без, не хотелось даже дышать и как в дурацких ромкомах, они забывают о фильме, а потом ромка кладёт руку ему на колено, потом зевает, разводя руки в стороны и приобнимая стёпу за плечи, потом подаётся вперёд, внимательно смотрит на дёрнувшийся побег на лице кармы, а потом… — стёпка, ты чего такой довольный, а? — оскал, всё же, остался прежним — карма от него ни жив, ни мёртв был и улыбался в ответ. доктор перебирал бумаги на приём, пока стёпа вальяжно развалился задницей на столе — но всех всё вполне устраивало. — чё лыбишься, ромашка? «кто-то тут нереальный извращенец, и только ты сейчас думаешь о члене, стёпа» — ловит себя за нос карма и удручённо выдыхает побеги около надбровной дуги заинтересованно приподнялись, когда прозвучали знакомые стёпке хищные истонации; просто дайте мне моего мужика, он вам потом всем глаза выправлять будет, ну жеее — слышал, как тебя яныч отчитывал, что ты там какую-то формулу фармакологическую не знаешь, такой грозный был, ух, — стёпка болтал ногами как-то слишком зазывающе, привлекал внимание к себе, знал, сучёныш, как действует. локикарма — канон! локимин усмехнулся, а по ушам всё равно пополз румянец. и чёт уже никаких пациентов не хочется принимать, когда такая детка сидит и смотрит, лыбится на столе. зудело в одном месте — а именно в нарывах на коже, откуда глядели мелкие побеги, ещё не созревшие для цветения — подумаешь, забыл структурную формулу benzotephum, не выгонит же меня мирон из больницы за это, он тут не главный. — рома положил крепкую ладонь свободной руки на чудную тёплую ножку и начал поглаживать сидящего. стёпка ластился ближе, обхватил рукой ромку за колючий загривок и почёсывал, как большую кошку локи улыбнулся шире, казалось, вот-вот сожрёт — а стёпка и не против, вон, сам напрашивается прохладные жёсткие пальцы скользят вверх-вниз, от этих движений по затылку расползаются мурашки, в ответочку рука на бедре сжимается сильнее, мнёт, потом гладит и кружит; побеги в восторге бьются, но не так, чтобы можно было помешать. хотя тут не помешал бы и мирон со всем отделением. у кармы всё лицо красное, жарко ему, бедному, что ли? блять, я быстрее закончусь, чем эта херова практика сууука смазанный поцелуй выворачивает стёпе шею, он стонет, когда ощущает руку немного выше, чем она лежала две секунды назад — очень, очень, очень жарко, а дверь незаперта, всё отделение полное пациентов, рядом дежурный офтальмолог. доносятся крики «кто последний?», а стёпка вполне уверен, что к доктору роману он первый — чё у тебя по приёму? — громче, чем следовало, спрашивает карма, не давая ответить сухими губами по чужому рту. локи нависает сильнее, вжимает не слишком мелкого мальчика в стол, бродит руками по гибкому телу — как в первый раз. - ну роомка! и что-то так тепло сразу стало, сразу видно - вот оно, моё ненаглядное чудовище из пучин медицинских справочников с семилетним (минимум) недосыпом, зубастый пёсик с внимательными глазами и золотыми шершавыми руками — успеем, если что, виталя примет, погнали на второй этаж, там как раз карелин на обед ушёл, (виталя - это Виталий Генрихович, главный врач отделения, а не хуй с горы) а в анатомичке самая романтика, знаете ли Heterodanaea stenophylla (Kunze) C. Presl ванечка и ваня не виделись двадцать два дня, около недели не переписывались и не говорили по скайпу. оно как-то само произошло — однажды евстигнеева отправили в командировку на две недели, от грусти-печали в первое время не мог отойти никто (даже совсем посторонние люди), а потом оно просто зажило, тоска поутихла, жизнь вернулась на место, так, словно вообще ничего не было какое-то время после осознания, что они больше не хотят стремительно лететь друг к другу в жаркие объятия через весь город, и ваня, и ванечка прилично переживали по поводу утихшей страсти (или как оно там у людей нормально называется). более того, растения больше не гнили без присутствия другого человека, а цветение успокоилось почти сразу же такая штука поначалу пугала, вызывала какие-то странные мысли о ненужности отношений, которые только-только вошли в более-менее стабильное состояние. впрочем, долго об этом думать не пришлось — работаучёбабудни поглотили в водовороте новых знакомых, проектов, друзей, интересов; а ванечка даже умудрился сдать летнюю сессию и не вылететь к херам из своей шараги (как он ласково называл вообще любой вуз) иванигорич тоже не сильно жаловался, усталость брала своё, иногда было сложно даже встать с кровати — не то, чтобы завалить на неё кого-то и в этом было нереально разобраться — хотя бы потому, что никто не пытался. в больнице участились случаи токсичной связи, работы было слишком много, чтобы думать о чём-то другом. в универе — время летней практики, а там совсем другой мир впрочем, нельзя сказать, что ваня и ванечка совсем забыли друг о друге — они как будто перешли в режим ожидания, заморозили всё, что хотели сказать и показать — вань, ну, знаешь, такое бывает. многих заёбывает постоянное присутсвие рядом, — славка чешет шею, а та, блять, вся алая от некой карлицы. не то, чтобы евстигнеев хотел заводить этот разговор, просто как-то так вышло они сидели-ждали в кабинете, до приёма было минут десять — как раз стёпа должен был пройти профилактический осмотр — и тут слава пробормотал что-то про то, что устал трахаться каждый день, возраст, всё же (а мироняныч любого из могилы достанет), и ему нужен отдых от семейной жизни, а потом как-то резко замолчал и начал поглядывать на доктора почти виновато. ваня отмахнулся и сказал, что его это не задевает. славка, впрочем, ни разу в эту ересь не поверил. его детка даже на расстоянии его детка, что бы кто ни говорил про их отношения — ты же знаешь, у нас всё началось довольно постепенно, поэтому я абсолютно не беспокоюсь о том, что у нас некая пауза сейчас. это совершенно нормально, — евстигнеев что-то зачеркнул в блокноте, славка посмотрел на него настолько скептически, насколько вообще был способен. — слава, потеряйся где-нибудь, заебал — я просто не понима-, — медбрата прервал стук в дверь, причём весьма настойчивый такой в щёлку приоткрытой двери протиснулась лысая голова мироняныча, которая, судя по выражению, была крайне недовольна ситуацией. слава (вопреки своим недавним словам) заулыбался почти нахально, почти неприлично, помахал ручкой даже, мирон пропустил этот жест, только глаза закатил (а улыбка на лицо всё равно полезла) — что хочу? — евстигнеев был уже полностью готов к приёму и не рассчитывал на какую-то дополнительную работу (вообще, он даже надеялся, что яныч заберёт своё сокровище, чтобы оно не наводило тут смуту) — там твоего привезли пару часов назад с интоксикацией, сначала в секрете держали, но теперь его папаша почти готов оторвать тебе голову, — мирон пожал плечами, хотя было заметно, что друга он терять пока не намерен, а потому жестом показал ване, что надо прям бежать. впрочем, иванигорич и сам всё понял, стремительно вылетев из кабинета, оставив на столе все бумажки и даже мобильник — чё, правда? а что случилось? — слава решил дать ваням немного времени на разговор, он, как умный мальчик понимал, что отношения — штука сложная (на своей шкуре понимал, несколько раз в день, ага). иногда, конечно, необходим отдых друг от друга, но евстигнеев ходил последние несколько дней такой грустный, что двухметрового врача хотелось обнять и пожалеть мирон опустил голову на плечо медбрата и ногтями поскрёб по чужой спине, слава вздрогнул от приятного ощущения и погладил яныча по макушке с едва заметным ёжиком — да перепил просто, какую-то херню нёс всё время про ваню, разберутся, не маленькие евстигнеев влетел в личную палату, попутно снося на своём пути всё, что плохо стоит (включая оставленную капельницу и медсестру, которая чудом не отлетела в стену и быстро удалилась с ругательствами). на койке лежал ванечка — уже вполне бодрый, только немного бледный и растрёпанный. доктор даже сам не заметил, как сильно скучал, губы немедленно растянулись в улыбке, а ванечка с одеялом до подбородка смотрел тепло и разморённо — ну ты вообще беда, — и словно не было этих недель, когда они не виделись, присутсвие друг друга ощущалось очень привычно, может, только чуть острее. ваня порядком злился, ванечку хотелось прибить за такое поведение — сразу по хитрой роже стало понятно, что если это и отравление — только алкогольное и намеренное. — в следующий раз желудок самостоятельно промою и прослежу, чтобы ты был в сознании — мама, за что мне мужик-врач, мне отца хватало с его тараканами, — светло посмеивался, но глаз не отводил — наблюдал, как изменился его «мужик» с последней встречи, почти облизывался. а тот не изменился вообще — тот же неуклюжий лосище, только взгляд стал жадным. — ну ладно, дядь, иди сюда, потом атата раздашь