скальпель по корню

Avena sativa L. слава больше не приходил. мирон замечал его мельком перед работой и в перерыве, каждый раз теряя по бутону или почке, а потом перестал видеть совсем овёс больше не распространял сладость на всё отделение — слава уехал в долгожданный отпуск далеко-далеко. поговаривали, что у него появилась девушка, до жути хорошенькая; у мирона был взрыв — за ним последовала холодная и едкая пустота. сначала он позволял себе выплёвывать всё на глеба, но позже взял сознание в руки и забился в клетку собственной работы, не отвлекаясь ни на что иное. слава был далеко, отдыхал с девушкой; мирон умирал в своём кабинете, всё по заслугам. по кусочкам отрывал от себя связь, которую они нечаянно сплели вместе; ходил к ване почти каждый день, там прижигал последствия своего поведения, словно мылом стирал воспоминания веществами ваня был ему друг, но сволочью звал прямо в лицо. звал, но ставил на ноги каждый грёбанный день трёхнедельного отпуска славы. мирон за ваню цеплялся, хотя считал, что недостоин. у него инстинкты все сломались — он желал просто лечь и разлагаться, пока слава не приедет, увидеть бы его ещё один разочек, но кому мирон теперь сдался славе потом слава вернулся — такой, словно ему после этого отдыха нужен был ещё один. из него словно всё выкачали, все соки выжали, собрали урожай, опустошили, а удобрить забыли слава проклинал всё на свете, ненавидел себя и свою хитровыебанную недопару, на стены лез; но не получалось просто выкинуть всё это гнильё из жизни — оно было уже своё, родное саша, как появилась, так и пропала — довольно быстро. слава не хотел быть мироном, не хотел играть с чувствами других, пусть ненамеренно; в итоге расстаться с ней пришлось — остались друзьями по слухам, мироняныч отказался вести практику у глеба — чем удивил всю больницу, а особенно главного врача. говорили, что глеб выбрал другое направление, что фёдоров серьёзно заболел, но они могли говорить, что угодно — слава-то знал, что мирон просто перестал студента трахать, вот и всё. и он умирал каждый раз, когда фантазировал, что это из-за него. что-то внутри подсказывало — да, сука, всё верно, мирон решил совсем подохнуть в своей этой фарме вонючей слава, блядь, пришёл сам; потому что мирон уже не верил, что что-то можно было исправить и смирился. опять. цветы его опали, новые не намечались; воздушные корни гнили; побеги тянулись к земле. выглядел он словно живой труп — впавшие скулы, дрожащие пальцы, почти мёртвое растение. слава на секунду позволил своему лицу принять удивлённый вид, но быстро сделался вновь словно гнойным и смотрел с отторжением — ну, что скажешь, мироняныч? — от славы предсказуемо тянуло злостью, раздражением и отчего-то тревогой. — вот он я, блядь, опять здесь, перед тобой — я не знаю, что сказать тебе, — голос был ровный, а пульс плясал. — слава. имя слетело с губ с такой лёгкостью, что мирона самого передёрнуло от мерзости; слава два пальца в рот засунул в жесте отвращения и глаза закатил; карелин весь сейчас был словно пощечина прямо по лицу фёдорова — я тебя не заслуживаю. ни как пару, ни как истинного — ой, сука, ну конечно, давай больше этих ебаных фраз, — славка поморщился и потёр переносицу; другой рукой он замахал в воздухе в жесте раздражения. каждое его дёрганное движение говорило «сука, как же я заебался». мирон растерялся, но стоял ровно напротив, не отошёл. — конечно же, блядь, ты меня не заслуживаешь мирон всматривался в его посеревшее за этот месяц лицо, окинул беспокойным взглядом гниющие побеги и пустые зерновки, пожелтевшие и понурые. впервые чужое ощущалось как своё — орхидея пустила корни в позвонки, принося боль нельзя было принимать решение о связи в одиночку, блядь, разможжённый ответ валялся на поверхности — они бы решили, они бы справились вдвоём, если бы только мирон дал славе шанс. если бы он дал шанс самому себе, сука — но я это делаю не для тебя, а для себя, потому что ты мне нужен, — слава присел на кушетку, как много раз делал до этого, чтобы мирон устроился сверху — от воспоминаний защипали побеги. — я-то думал, мне похер стало. с сашкой было классно, но…блядь… мирон слушал внимательно, понимал, что сам мудак, сам проебал — но отчаянно хотелось прикоснуться, обхватить ладонями измученное лицо, прижаться; только он стоял на месте, опустив голову и терпел, пока слава не подаст знак, что можно и нужно. если вообще подаст, зазнавшийся ты ебаный мироняныч — я тебя бы со всеми твоими заебами принял, со всей твоей работой, полностью, — и мирон понимал, что за пиздец разводил несколько лет. — только потому, что это ты, ебанавт фармацевт не только славу ломал, он и себя изнутри гнить оставлял, не понимая, что происходит. однажды получив истинного, невозможно от него отказаться — оно уже твоё, а ты — его. это никогда не работает в одну сторону, и мирон, вроде умный и образованный, так легко проебался; слава сидел и дышал рвано — я ж, блядь, твой, а ты — мой. и миру похуй на твои протесты. и мне тоже, — большие славины ладони приняли ледяную руку мирона, скрыли от всего, согрели — слава, скорее всего, даже не осознал, как это произошло. — ебаные мои нервы — слава, я такой идиот, как я только мог… — глаза были воспалённые, сухие, рыдалось где-то в подсознании, словно не он ощущал эту боль, словно не ему она сдавила грудь и не давала продышаться — словно это цветы расщеплялись на молекулы в этом стерильно-белом кабинете — не думай, что я прощу тебя с первого «сорян, я тут поломал тебя чуток, но теперь всё окей будет», — потянуло слабой сладостью овса, наконец; мирон вдохнул и чуть не задохнулся в лёгком выдохе и откровенности, которыми зацвёл слава. — успокой меня заново теперь, ебаное давление поднялось Cannabis ruderalis Janisch. все знали, что в гневе юрочка из регистратуры превращался в монстра, а тот, кто не видел подобное своими глазами, мечтал никогда не попадать ему под горячую руку. юра шёл по отделению педиатрии, злющий, как гарпия. его глаза горели, дыхание было рваным, ноги топали, да и весь он стал будто в несколько раз больше и опасней очередь перед кабинетом замая (в количестве двух мамочек с маленькими детьми) тут же, словно инстинктивно, исчезла. стучать он, конечно же, не стал. да кто замай вообще такой, чтобы к нему стучать? — замай, что за херню я услышал? это правда, что ты срезал славе шмаль? — юра весь полыхал своей непонятной смесью эмоций — то ли это была злость с ревностью, то ли ещё какая ерунда — замай лишь устало вздохнул. — ко мне в кабинет нужно стучать, прежде чем входишь, — наученный многолетним опытом, андрей снял стетоскоп с шеи плавным тягучим движением, словно зверь в засаде. юра из-за этого лишь сильнее убедился в том, что замай (в чём-то там) виновен — да пошёл ты! ты зачем этой хернёй занимаешься? — юра вскидывал и опускал руки, не осознавая этого. замай приметил, что тот сильно вышел из себя и не контролирует движения. он осторожно обходил его, как дикое животное, меняясь с ним местами — это была помощь другу. ты бы за собой следил, — голос уже звучал не так ровно, андрей заводился. он почти рявкал, отходя к двери. — ты там с этим мальчишкой круглыми сутками пропадаешь в своей регистратуре! — я там работаю, еблан! ещё спроси, почему я так мало зарабатываю! — юра взвился не на шутку, дыша через раз, бился в истерике, из последних сил напирая на замая агрессией. — вот ты сколько зарабатываешь в своей педиатрии? а?! замай зло оскалился, промолчав. юра отходил дальше и дальше, а когда услышал щелчок закрывшейся двери, непроизвольно облизнулся, не думая успокаиваться, перебирая в голове все поводы, которые он мог сейчас обсосать и притянуть; он выглядел так горячо в своей истерике, что план действий у замая возник практически мгновенно — как такой возбуждённой деткой и не воспользоваться? андрей подошёл и схватил юру — ты заебал меня контролировать! я тебе не собственность! — юра практически орал. его жгучая злость выплёскивалась кислотой, желчь лилась через край. андрей крепко держал бьющегося юру за запястья, не давая выпутаться. дудь уже и сам понимал, какую херню нёс, но остановиться никак не мог. — сколько можно! сколько можно хуйню творить! конфликт уже давно исчерпал себя — скорее всего, ещё до истерики. андрей это понимает, но если детке надо пошуметь — он позволит, пусть пошумит; юра почти плюётся своим ядом, визжит, когда замай его одёргивает — детка выебала мне все нервы — детка за это заплатит, так? — вкрадчивым голосом прошептал замай прямо на ухо дудю, зрачки его заполняют радужку; на мгновение у юры сбивается дыхание, он ловит воздух ртом, но тот застревает в горле. андрей прижимает его к стеллажу, не позволяя рыпаться замай почти злым движением давит на юрино плечо — тот послушно опускается на колени, а у самого глаза мокрые, вниз смотрит и не смеет взгляд поднять. андрей напирает на него, заставляя опираться на стелаж с медицинскими картами, крепко ухватив его другой рукой за предплечье — вот надо было нервы трепать из-за такой ерунды? — и замай не требует ответа юра боялся, что заплачет, что не выдержит, но пока держался изо всех последних сил. из его горла доносились какие-то хриплые полустоны-полувсхлипы; он почувствовал через тонкую ткань медицинских штанов твёрдый деревянный паркет, лишь на секунду уловив нежное прикосновение андрея к собственной шее — рука тут же сжала горло, почти яростно, почти болезненно на секунду юра представил, как похолодели глаза андрея, как он смотрит с разочарованием, отрешением, и юре становится дурно дрожащими пальцами неудобно и долго стягивать чужие штаны, но дудь как-то справляется, стараясь не раздражать замая ещё сильнее. в горле стоит ком из рыданий, но юра проглатывает его с усилием, почти с таким же, с каким потом берёт в рот. он помогает себе руками и с ужасом осознаёт, как хвощ внутри него начинает биться, как побеги поднимаются по стенкам горла, как маленькие веточки практически царапают нежную кожу головки у самых гланд дудь боится, что сделает больно, но рука андрея напрявляет глубже, задаёт ритм быстрее, и юра подчиняется. хвощ добавляет рвотных позывов, но дудь сдерживает себя столько, сколько замаю будет нужно. юра в жесте усталости обхватывает чужие колени, берёт глубже, практически до конца, получает за это ленивое поглаживание по голове; он стонет, хвощ вырывается, рот наполнен членом и ещё пока мягкими веточками юра дуреет от этого ощущения, понимает, что возбудился сам и пытается хотя бы одной рукой сжать собственный член через ткань штанов; андрей перехватывает его за кисть и целует раскрытую ладонь. у дудя всё лицо красное от слёз, но он понимает, что заслужил, что вёл себя неправильно. только ему так нравится это грязкое, мерзкое ощущение заполненности рта, то, что он вот-вот кончит просто от осознания своего положения андрей выдыхает сбито, кончает с тихим хриплым почти рыком, наполняет юру полностью, затем освобождает, но придерживает, чтобы тот, кончив, держался прямо. он опускается на колени рядом и целует юру в висок, утирает слёзы полотенцем знакомым движением достаёт тот самый пинцет и надавливает юре на подбородок. юра доверчиво раскрывает рот, перед этим проглотив. Rosa canina L. доктор локимин (пока ещё только проходящий ординатуру) практически всем в больнице казался высокомерным ублюдком, постоянно бросающим латинские термины, будто бисер свиньям. он мог позволить себе некие смелые заявления в адрес принятых главным врачом методов лечения, что, конечно, вызывало негативные реакции несмотря на это, его всё же ставят главным замещающим офтальмологом, потому что мальчишка, только вышедший из университета, был действительно уникальным врачом, даже если рявкал на медсестёр и других медработников, в системе стоящих ниже славка сразу сказал, что роман — редкостный мудак, и с ним согласились почти все, кроме мироняныча и иваныгоревича — те списывали подобное на специфику характера, так как сами были в этом отношении так себе приятными людьми юра от неслыханной наглости локимина впадал в шоковое состояние и только глазами хлопал — а это уже о чём-то говорило; замай оставался нейтральным, но сильно рявкать на свою детку тоже не давал. именно поэтому то, как молодой врач очаровал стёпку, вызывало у юры шквал вопросов и юра не стеснялся их задавать, когда стёпа (в 1993 раза чаще, чем вообще-то надо) заходил на осмотр к офтальмологу. его лечащий врач ещё целую неделю собирался отдыхать, но теперь это было карме только на руку — ромашка, ты совсем с ума сошёл? он же животное невоспитанное, куда ты опять к нему прёшься? — юрка своих немногочисленных друзей любил и по-возможности оберегал от всякого (как оберегаться от себя, правда, не говорил) стёпка после того осмотра словно весь расцвёл, а не только глазами — теперь ромашки росли ровно таким образом, чтобы карма ими светил на всю округу, но всё же мог передвигаться без чужой помощи; он к этому врачу сразу прикипел, как говорится, и откипать не собирался и тут было сложно сказать, кому повезло меньше — врачу или стёпе; стёпа был готов взрывать шашки, ломать стены, светить фонариком, кидать юре деньги, лишь бы тот записывал на приёмы — юр, отстань. меньше всего мне нужны твои нравоучения, — стёпа в который раз протянул карту, но весь извертелся в нетерпении. стая ромашек покачивалась в уголках его глаз при каждом движении. дудь неосознанно отметил, что от кармы — и до этого парня красивого и необычного — после встречи с доктором просто было глаз не отвести — ой, ты как слава хочешь? — шёпотом спросил юра, потому что история славы и мирона никогда не обсуждалась вслух, и уж тем более так громко. это было негласное правило ещё с тех пор, как пара осознала, что они истинные друг другу, а теперь, когда мироняныч больше не был похож на труп, а слава шастал по отделению фармакологии чуть ли не чаще, чем по своей фитопатологичке; никто и не заикался о том, что было. они буквально всей больницей эти отношения пережили, и в тот момент, когда всё стало хорошо, боялись сглазить. славу, на самом деле, все очень любили, словно непутёвого сына (особенно старшие санитарки и сестра-хозяйка), но и за мироняныча тоже очень переживали, он, хоть и обладал сложным характером, человеком был незлым и талантливым стёпа от одного их упоминания немного поумерил свой пыл, даже ромашки в его глазах немного опустились — я не слава, а он не мироняныч. мы — это мы, у нас будет иначе, — это прозвучало настолько надуманно, но твёрдо, что юру дрожь пробила — так этот наивный и милый мальчишка напоминал ему себя самого в годы учёбы он вспомнил те сложные годы, когда у них с андреем тоже не всё было ровно, когда они срались по любому поводу, когда не выносили общества друг друга дольше пары часов. вспомнил, как боялся сделать хотя бы шаг навстречу, как замай казался чем-то далёким, и благодарил все ботанические силы, что они сейчас вместе и относительно счастливы — ромашка…тебе сначала к евстигнееву, он посмотрит, не надо ли удалять чего, — юра монотонно забивал информацию в компьютер — не надо, — упрямился стёпа, вызывая волну иррационального умиления у дудя. юра знал, что в отношениях этих двоих точно грядёт нечто, но надеялся, что их путь будет не таким долгим. — но я схожу иваныгорич смотрит искоса, словно всё-всё знает, а славка просто реально всё знает, поэтому просто тихо напевает какую-то романтичную хрень себе под нос, пока промывает побеги и цветки; пританцовывает, как дурачок, пока доктор светит фонариком в глаза пациенту и улыбается — так, вижу, дела обстоят очень даже хорошо, — иваныгорич в хорошем настроении — он скалится, не мучает стёпку долго, всё-таки знает, что мальчик с их новым высокомерным ординатором — истинные. да и сам со своим мальчишкой что-то мутит там, тут карме юрка рассказал кое-что, больница — коллектив маленький, слухи разносятся быстро этого мальчишку уже все здесь знают — ванечка светло, ребёнок одного из ведущих хирургов, иногда приходит пообщаться со славой, но чаще позалипать на иваныгорича, и эти странные отношения тут тоже всем покоя не дают — на этой неделе удалять не будем, так и запишем, — продолжает евстигнеев после недолгого размышления стёпа впервые видит, как доктор своим размашистым непонятным почерком что-то записывает в его карту, слышит знакомый скрип ручки и улыбается слава провожает больше для поддержки, и карма ему благодарен перед дверью становится немного страшновато, но степа не из тех, кто будет поворачивать на полпути (даже если он не знает, что это совсем не половина — самое начало) когда карма заходит в кабинет, доктор замирает на мгновение — стёпа это, конечно, замечает и вписывает в воображаемый список личных побед, роман своим рявкающим голосом говорит присаживаться, стёпе почему-то в радость — его слушаться стандартная процедура проверки зрения отчего-то невыносимо неловкая, тем более, что карма от необычного лица доктора глаз не отводит, осматривает жадно, трепетно, по кусочкам — зрение улучшилось с прошлого раза, думаю, нет необходимости в столь частых визитах, — локимин что-то записывает в карту, но стёпе это совершенно не интересно — гораздо круче наблюдать за длинными пальцами и красивыми побегами шиповника, показывающимися из-под рукава халата. ромашки так откровенно цветут, но карма совершенно не чувствует неловкости из-за этого — нормальная реакция на пару — нет, необходимость как раз есть, доктор, — стёпа пытается улыбнуться не плотоядно, а как-нибудь…ну, миленько, что ли. хочет понравиться, и приём выглядит всё страннее и страннее — не смотрите на меня так, степан, — доктор нечитаемым взглядом окидывает стёпу, тот весь изводится под ним. лицо у офтальмолога всё же до жути интересное, красивое; карма не может это контролировать, смотрит, смотрит, едва ли не облизывается — как — так? — глаза у стёпы почти невинные, почти получилось, это уж точно. актёр из него хороший, но плотоядная улыбка и тёмные-тёмные глаза выдают с потрохами и всеми грязными мыслями — как будто сожрёшь на месте, — локимин, поддаваясь настроению кармы, неосознанно переходит на более личное обращение, а физически — отдаляется, откатывается в кресле немного назад, подальше от стёпы; пытается разорвать связь, что между ними уже давно крепчает — а я может быть хотел бы наоборот, чтобы вы меня сожрали, — стёпа поднимается и подходит к столу доктора, напирая, но при этом, открывая шею, откидывает голову. поддаётся, признаёт себя более слабым, всего лишь полевым растением; а доктор — ни много ни мало собачий шиповник — дурной мальчишка, — едва живой, рычит ординатор, впиваясь руками в кресло, когда стёпа практически дышит ему в губы, но так и не целует — ушёл, ушёл, доктор, — и улыбается озорно, а у самого сердце бьётся так, что кажется, вот-вот сердечный приступ Sedum acre L. после того, как слава возвращается в больницу и решает все свои вопросы с миро, дышать ване определённо становится гораздо легче. он всего себя извёл и покалечил, пока вырезал гниющие корни из-под кожи друга и удалял гной с листовых рубцов повезло, что замещающая славу медсестра оказалась шустрой и толковой, работать с ней было приятно и почти не напряжно — она, девочка лет двадцати пяти, пришла к ним на месяц из института ботанических болезней, своё дело знала отлично и порой могла справиться без врача с миро она тоже помогала немало, хотя сперва и было непривычно видеть рядом не высоченного смешливого славку, а эту маленькую бойкую девушку. ваня, конечно, скучал по славе (как и практически любой в больнице), но талант его замены признавал и выпустил из своего отделения с отличной рекомендацией для работы в столичной клинике фитопатологий ванечка молчаливо наблюдал за всем дерьмом, творившимся с ваней и миро, и только губу закусывал в раздражении. было заметно, что яд в нём так и бурлил, ещё немного, и через край выльется; но евстигнеев вечно был уставшим до такой степени, что не мог дотащить тело до дома, не то что строить нормальные здоровые отношения к вечным заботам об орхидеях мирона понемногу добавлялись проблемы с собственным растением — мелкие мясистые листья иссыхали на глазах, цветки опадали, венчики их гнили ванечка бесился, изводил себя мыслями о всяком, спороношения* его «листов» набухали и сыпались, но он молчал. и руки обстоятельств их с ваней сжимали, передавив любые попытки что-то исправить ваня был скорой, службой спасения, всем вечно приходил на помощь; кто бы спас службу спасения? и эта ебала ваню путала, с ума сводила — он не мог бросить друга (сжирающего себя заживо), который стал за столько лет практически семьёй, но и забивать на пару было бы неправильно; не тогда, когда их отношения хоть чуть-чуть сдвинулись с точки «неловко брать тебя за руку на людях, а облизываться в темноте лаборатории — норм» ванечка хоть и выглядел со стороны наглым и малодушным мальчишкой, на самом деле, конечно же, был ранимым и трепетным — доктор его нутро как будто скальпелем вскрыл, всего и сразу увидел, со всеми внутренностями напоказ; как и раньше, он иногда приходил посидеть в кабинете вани и зыркал колючим взглядом с кресла, посылал сигналы «посмотри, блять, посмотрипосмотрипосмотри» иван евстигнеев не смотрел, не целовал, за руку, естественно, тоже не брал - банально не успевал; а светло на стенку лез в своём спороношении, но вербально отвлечь доктора от работы тоже не смел самый пиздец начался уже после того, как мирон со славкой помирились и цвели-пахли там в своё удовольствие. ваня осознал, что помог другим, а сам остался не с ванечкой — с холодной стенкой вместо тёпленького котика он всё ещё приходил, и часто, но теперь слава откровенно намекал на то, что «не всё супер, дядь» у ванечки начались проблемы с родителями, с универом, с кукухой, видимо; пока он попросил славу найти ему репетитора по английскому, тот, не догадавшись, нашёл ему мирона; ванечка зубами поскрипел, но если бесплатно, то хоть с самим дьяволом ваню обижало, что светло перестал приходить к нему — теперь мальчик больше времени проводил в фармакологичке, лишь изредка появляясь, чтобы переговорить со славкой; зыркал так же зло на ваню, не разговаривал, но вежливо слал нахуй вместо приветствия — у вани руки опускались доктор в перерыв заглянул к мирону с ванечкой, те ругались на весь этаж, благо посетителей в отделении не было — блять, говорю же — мне по-американски больше нравится, — ванечка был весь взъерошенный, как бешеный кот, сидел и размахивал руками у мироняныча перед носом — отлично, запомню. только вам надо на чисто английском, написано ж в задании, дебил, — мирон закатывал глаза и откидывался в кресле, учителем тот был откровенно нетерпящим даже небольшие затупы. ваню в дверях никто не заметил — да ебал я эти задания в рот, напишу так, — судя по всему, конфликт длился не час и даже не несколько дней — минимум неделю, сколько они и занимались вместе. смотрелись они, правда, умилительно органично, если бы не хотели друг друга задушить, конечно мирон показательно-равнодушно пожал плечами, но челюсть сжал; светло что-то со злостью писал в тетрадь ваня плечом прильнул к дверному косяку и потёр переносицу — не лучшая была идея оставлять их наедине. ровно в этот момент сидящий к нему боком ванечка посмотрел доктору в глаза — взгляд был поддёрнут злостью, но настоящие эмоции ваня уже давно разучился читать — шов зажил, а больше своё нутро ванечка не давал под нож мирон тоже заметил друга в дверях, выдохнул и поднялся, поймав такой же раздражённый выдох светло; он прошёл мимо вани, легко хлопнув того по плечу и что-то неопределённо пробормотав про недоёбанных детей, оставляя истинных наедине ваня, который мирона знал много-много лет, понимал, что тот на самом деле добрый и вообще отличный друг; но ванечке этого не объяснишь никогда вообще светло сидел, надувшись и скрестив руки на груди, он весь сжался в своём кресле и старался не смотреть на вошедшего доктора — вань… — тот вздрогнул. евстигнеев подошёл ближе. — я правда не хотел — не хотел он, блять, конечно — ваня отвернулся и выдохнул, словно пытался взять себя в руки и не истерить. — я не хочу тут драму разводить, просто знай, что ты меня сильно обидел, дядь — я не могу между вами выбирать, он мой друг, ему нужна была помощь, — доктор садится напротив, тянется ближе, но не получает ответа. — да я понимаю…просто было так одиноко, — у него такие синяки под глазами, ваня их только сейчас замечает, практически фиолетовые, как тени для век. — я-то думал, что мы…ну, вроде как вместе, а тут месяц ноль внимания — слушай, я не могу обещать тебе, что будет легко, но такого больше не повторится, — ваню всего переёбывает от слов светло; он тянется, тянется, хочет забрать в свои объятия и никуда не отпускать — похер на работу, на универ, на всёвсёвсё, когда ванечка рядом ванечка — такой молодой, ещё не осознающий, что делает с доктором, но такой чувствительный и мягкий — тянется навстречу, пытается показать, что оно ему не особо и сдалось, но на самом деле это не просто нужно, это необходимо — ещё бы, блять, такое повторилось, — и его грязный-грязный рот растягивается в первой за месяц, такой спокойной, улыбке верить нельзя сомневаться

***

мирон улыбается около двери в собственный кабинет, думает о славе, о времени, понимает, что у вани всё будет хорошо, пусть и с этим пиздливым пацанёнком. он, как мог, старался сдерживать эмоции во время занятий, но этот пока ещё недолингвист его выводил практически каждый день. славка, конечно, потом несколько раз пытался исправить ситуацию, но там мирон уже сам не позволил — всё же, ванечка этот стал гораздо легче воспринимать критику и вообще вырос в переводе (и слегка даже начал нравиться мирону. совсем немного) — это первая твоя улыбка на моей памяти, — у глеба и вид, и голос всё ещё немного нервный, но потёртое обожание из глаз наконец ушло и всё хорошо, думает мирон, здороваясь * - спороношение = цветение у покрытосеменных = половое созревание