Over and over

I

      Екатерина Алексеевна скучала. Дорога до Шлиссельбурга казалась ей серой и унылой вечностью, приправленной моросящим дождём, неровным стуком колёс и скрипом кареты. Ей было неуютно и немного душно, во дворце ждала куча дел, но осмотр политических темниц тоже был немало важен — надо было узнать и увидеть, что осталось от прошлых правителей. Ради такого дела стоило и потерпеть.       Крепость оказалась старой, сырой и тёмной, в самый раз для тех, кого сюда помещали. Екатерина долго ходила вместе с каким-то солдатом по узким затхлым коридорам, разглядывая поросшие мхом двери камер, и безразлично слушала отчёт, запоминая нужные имена и фамилии.       — Изволите ли заглянуть в камеру, Ваше Величество? Хоть в эту, — осторожно предложил охранник, окончив доклад. — Да там вообще-то ничего нет, не для ваших глаз, чего зазря спину гнуть, верно? Это я так, для порядка. Простите дурака.       — Нет, нет, что вы. Я с удовольствием посмотрю, — Екатерина заметила, как он поменялся в лице, как засуетился, заволновался, и ей вдруг стало интересно посмотреть, что же там может быть неугодного. — Откройте, — она указала на камеру, которую так преданно загораживал собой солдат. Тот с неохотой повиновался, что-то бормоча про то, что теперь беды не избежать и что матушка-императрица гневаться будет, но Екатерина Алексеевна его уже не слушала — она прошла в полумрак каземата.       Маленькое зарешеченное оконце у самого потолка не пропускало достаточно света, но женщина всё же смогла разглядеть, что в наиболее тёмном углу кто-то сидит, съёжившись и собравшись, подтянув колени к животу, будто ожидая, что его будут бить или как-то ещё калечить. Императрица подошла ближе, пытаясь понять, кто это, фигура сильнее вжалась в угол и вздрогнула, Екатерина услышала тихий всхлип и слабый шёпот — видно, заключённый сорвал голос во время избиений. Она не разобрала, что он говорил, а потому подошла совсем вплотную и наклонилась, чтобы увидеть его лицо.       Узник зашевелился и поднял глаза, испуганно глядя на неё и теснее прижимая колени к остальному телу. Женщина убрала отросшие кудри с его лица и с ужасом поняла, что перед ней её якобы покойный муж, которого она лично видела в гробу. На неё смотрел и чуть не плакал от страха неизвестности запуганный до смерти Пётр Фёдорович.       — Пожалуйста, не надо меня бить… — уже через силу прошептал он и тут же закашлялся, хватаясь за рёбра. Его голос сильно дрожал, Пётр заикался, — П-пожалуйста, я умоляю, не н-надо ничего де-делать, не надо б-больно… Я всё сделаю, я сам пок-кончу с со-собой, прошу, только не делайте мне больно… п-пожалуйста, Ваше Величество, я ваш покорный раб-б, умоляю вас…       — Тише, тише, — у Екатерины вдруг сжалось сердце от жалости к нему. — Тише, всё… будет хорошо. Понимаешь? Веришь мне?       Пётр мелко закивал, но в его васильковых глазах плескались ещё больший страх и недоверие, неприятие, чем прежде. Екатерина на мгновение прижала его к себе, пытаясь хоть немного успокоить, затем отстранила, поднялась и подошла к двери. Поманила за собой.       На лице Петра на мгновение промелькнула слабая улыбка, он дёрнулся к ней, но тут же закрыл лицо руками и больно ударился спиной о стык стен, ещё сильнее вжимаясь в свой угол. Его плечи задрожали, послышалось тихое поскуливание.       — Нельзя. Так делали. Снова будут бить и резать. Не надо. Не надо! Не надо!!! — к горлу Петра Фёдоровича подступил горький ком рыданий, у него снова начиналась истерика. — Христом Богом прошу…       — Т-ш-ш, — Екатерина, проклиная себя последними словами, снова подошла к нему и обняла за плечи, помогая подняться. Это получилось очень легко, он почти ничего не весил. Неужто несчастного ещё и голодом морили?       — Идём со мной. Если понял, кивни, — она осторожно взяла его за ту руку, которая показалась ей более здоровой, вывела из пугающей темноты и сырости, из этого жуткого каменного мешка. Пётр послушно шёл за ней, чуть прихрамывая на правую ногу, часто вздыхая и пытаясь привыкнуть к более светлому помещению. Он прятал глаза, прятал лицо, не желая, чтобы Екатерина его видела. Женщина остро ощущала его панику, желание исчезнуть, его боль. Она чувствовала к нему огромную жалость и готова была простить ему всё. В конце концов, кто старое помянет… Да и на кого тут было теперь держать обиду? На слабого беспомощного узника Шлиссельбурга, который вряд ли теперь может спать по ночам и вести нормальный образ жизни? На калеку? На испуганно полусумасшедшего, который уже точно никогда не сможет править? Это было бы подло с её стороны. Она не хотела такого исхода для него.       Когда они сели в карету, Пётр немного расслабился, осторожно, но всё ещё недоверчиво откидываясь на мягкую спинку сиденья. Он исподлобья смотрел на Екатерину и нервно мял рукав порванного запылённого камзола, уже в многочисленных дырах и пятнах то ли грязи, то ли крови.       — Ты хочешь узнать, зачем я это сделала? — уточнила Екатерина Алексеевна, мягко глядя на него, и протянула руку. Пётр едва заметно кивнул, тут же сжимаясь, будто ожидая удара. Женщина же ласково погладила его по щеке, чувствуя, как тот неуверенно и едва заметно ластится к ней, льнёт к теплу.       — Я не хочу, чтобы тебе было больно. Или плохо. Так нельзя, понимаешь? Я помогу тебе, а потом можешь уехать, куда угодно, или же остаться здесь на правах члена императорской фамилии. Хорошо? — Екатерина говорила негромко, очень спокойно, стараясь не напугать его ещё больше.       — Да, — бывший император попытался улыбнуться, но его губы задрожали, и вместо улыбки получилось что-то горькое и отдающее болью. Он отвернулся к окну и больше не проронил не слова, лишь плечи его слегка тряслись. Екатерина так не поняла, плакал он, сдерживая всхлипы, или беззвучно смеялся.

II

      Пётр Фёдорович лежал в кровати, безразлично глядя в потолок и сжимая в перевязанных пальцах тёплое одеяло. Медикус о чём-то беседовал с Екатериной, стоя у окна, и её лицо становилось всё мрачнее и мрачнее. Через несколько минут она знаком отослала доктора и подошла к мужу, присела на кресло рядом.       — Тебя будут хорошо лечить. Обещаешь мне слушаться? — она говорила с ним, как с маленьким, приторно ласково, потому что понятия не имела, какой ещё выбрать тон, чтобы говорить с человеком, которого она столько лет терпела и совсем недавно свергла с престола, а потом неумышленно обрекла на страшные муки.       — Обещаю, — покорно прошептал Пётр, поудобнее устраиваясь на подушках. — Можно п-просьбу?       — Конечно, всё, что хочешь, — пожала плечами Екатерина, поглаживая его по плечу.       — Я… Я х-хочу… чтобы т-ты осталась, пока я не за-засну. Пожалуйста, — он глядел умоляюще, и женщина не могла ему отказать, сама не зная, почему. Это было искупление? Попытка заслужить прощение с его стороны? Просто успокоить свою совесть? Одному богу известно.       — Конечно, — она притворно улыбнулась и нежно провела ладонью его по голове, зарываясь пальцами в мягкие кудри. — Вот так?       — Наверное, — Пётр коротко кивнул, вглядываясь в её спокойное лицо. — С-спасибо.       — Мой хороший, — женщина пересилила себя, стараясь дать ему как можно больше тепла. С одной стороны, ей хотелось злиться, ненавидеть, ведь он, в своём роде, сломал ей жизнь, но с другой, она понимала, что сейчас уже слишком поздно мстить или издеваться — он и так много претерпел, то, что и врагу не пожелаешь, зачем ещё.       — Я ведь знаю, что нехороший, — тихо и очень чётко произнёс Пётр Фёдорович. — И вря-вряд ли когда-т-то им бы-был, — он вновь начал заикаться. — П-прости меня, Кат-тя. К-красивое имя, д-да, очень к-красивое, и мы с т-тобой на т-ты, но это всё уж-жасная неп-правда, м-мы ведь не с-супруги по-настоящему.       — Жаль, что мы так ими и не стали, — тихо ответила Екатерина. — Спи.       — Сплю, — покорно согласился Пётр.       Императрица не помнила, как вышла из его покоев, как дошла до своего кабинета и села за документы, перед ней всё ещё стоял этот обречённо-прекрасный взгляд Петра Фёдоровича, его слабая горькая улыбка, его жуткие, но вовсе не лживые слова. Он был до ужаса прав, и Екатерину это сильно мучило. Она вспоминала их ранние годы, их какие-никакие, но отношения, общие мечты, и ей было тяжело, потому что она отчаянно хотела это вернуть и начать вновь. Потому что она хотела семейного счастья, хотела любить сына, мужа, хотела их любви, а не просто страха и уважения, просто хотела быть женщиной. Быть может, ей вновь давали шанс?

III

      Пётр шёл на поправку быстро, медикус не раз отмечал то, насколько это поразительные результаты. А Екатерина боялась того момента, когда им придётся говорить начистоту, а им придётся, от этого вряд ли можно куда-то деться. Она не знала, что ему сказать, не знала, как себя вести, более того, она не знала, что теперь хочет. Злоба понемногу ушла, императрица решила, что всё же простит, а женщина уже давно простила и хотела вновь любить и грезить, но не с Орловыми, не с Понятовским, а с Петей, нескладным тонким Петей, который не может без неё заснуть и крепко держит её за руку, пока не провалится в сон. Это было глупо, необоснованно, в чём-то совсем по-детски, после стольких лет их отношения были похожи на плохо разыгранную трагикомедию, и теперь она хотела всё это вернуть и попытаться начать сначала? Бред, бред, страшный бред, да и только, к чему это всё? Да и… согласится ли теперь на что-либо Пётр, сможет ли он? Екатерина была готова поклясться, что Воронцову Пётр Фёдорович любил вполне искренне, преданно и даже сейчас тосковал по ней. Разве могла императрица рассчитывать на его чувства? Напуганный, недоверчивый, дикий, он прятался от неё, не смотрел в глаза, никогда и ничего не рассказывал, хотя Екатерина прекрасно знала, что ему снятся кошмары, что он рыдает каждую ночь и в бреду зовёт именно её, а не Лизку, но что же скажет его разум? А вот это ей было неизвестно.       Пётр же пришёл к ней сам. Без лишних церемоний, страха, просто пришёл и опустился в кресло напротив, на секунду схватившись за виски — у него с непривычки сильно кружилась и болела голова.       — Молчать было бы бесполезно, — тихо произнёс он. — Я уже не заикаюсь, ну как, поч-чти. Но это ничего, скоро п-пройдёт. Нам нужно поговорить, Екатерина. Нам нужно первый и пос-следний раз расставить все точки над-д «и».       — Ты и сам прекрасно знаешь, что это невозможно, — печально ответила императрица. — Мы так запутались, подвели себя под монастырь, всё сломали. Что у нас есть, кроме сына? Что нам делать? Разговоры тут вряд ли помогут.       — Ты права, я неверно выразился, — Пётр поднялся и подошёл к вроде бы и бывшей, а вроде бы и нынешней жене. — Не гов-ворить, а… — он наклонился и совсем неловко, робко поцеловал её, тут же падая из-за потери равновесия — Екатерина едва успела его подхватить и подтолкнуть к его собственному креслу. — Вот т-так.       — А почему нет? — как-то слишком обречённо, но облегчённо спросила императрица, как будто она играла в театре какую-то сентиментальную роль, и пьесу ожидал трагичный конец.       — Д-да, — в тон ей отозвался Пётр, пожимая хрупкими плечами. — Так, кажется, живут люди.       И будь он хоть тысячу раз неправ, будь он хоть тысячу раз неверный муж и соперник, она простит его. И будет бороться хотя бы за то, чтобы он улыбнулся, потому что Пётр этого стоит. Потому что их любовь стоит всего, что они могут дать, ведь ещё есть целая жизнь впереди.       А жизнь — это всегда борьба.