Over and over

      — Фике, — Пётр всегда звал её так, хотя она просила этого не делать. После пары ссор, в которых, преимущественно, солировала она, стало ясно, что Пётр своего не оставит, и Екатерине ничего не осталось, кроме как согласиться.       — Что тебе? — неласково, холодно спросила она, подняв глаза от проекта указа. — Я правда занята и правда устала.       — Ну тогда я потом спрошу, — не стал спорить Пётр Фёдорович и покладисто вернулся к книге. — К слову, она очень интересна, — он кивнул на обложку. — Почитай потом.       — Скажи, разве по мне не заметно, что даже времени читать у меня толком нет? — Екатерина недовольно скривила губы. — Государство, — это слово она выделила, — нуждается в реформах, нуждается в… Да что я тебе объясняю!       — Ведь я был никудышным правителем, — привычно закончил за неё Пётр. — Прости, прости, — он виновато улыбнулся. — Я пойду, не буду тебе мешать, — поднялся, ссутулился, стал меньше, худее, даже, наверное, прозрачнее, и Екатерина вдруг испугалась, совесть уколола её куда-то в левую сторону сердца, может, чуть ниже. Она порывисто встала, нехотя, неловко протянула руку.       — Извини, — бросила, словно камень в воду, так и не смогла заставить себя коснуться острого плеча. — Извини, я тебе нагрубила.       — Огрубела за всем этим, — поправил Пётр, обернувшись. — Ты женщина, а вынуждена стать мужчиной.       — Разве женщина не может править? — слабо усмехнулась Екатерина. Её муж не отличался таким и никогда не пытался её подобным образом оскорбить, но всё когда-то бывает в первый раз, особенно у них, ветрено-непонятных и непонятых.       — Может, просто… Просто это тяжело. Это как быть разом за двоих, — Пётр поморщился, нахмурился. — А ты другая, ты не строгая, ты хочешь жить. Ты любишь, — вновь отвернулся. — Я вас видел, — сказал это спокойно, без истерики, повёл плечами, словно бы скидывая что-то, избавляясь. — С Орловым.       — Ты дурак, — покачала головой Екатерина. — Я прощалась. Я люблю тебя, — последнее слово она сказала чуть громче, чтобы он услышал наверняка. Правильно.       — А я тобой болею, — легко ответил Пётр, как будто это была какая-то игра, хорошо знакомая ему и оттого несложная.       — Так не признаются, — Екатерина опустила взгляд. Странный, странный, немного сумасшедший, юродивый, неправильный, сломанный и созданный заново, он пугал её. И то, что Пётр говорил, тоже пугало. Оно было непонятное (или просто непонятое?), незвучное, режущее насквозь, как нож или лёд.       — Любовь — это болезнь, — возразил Пётр искренне, вдруг подошёл к ней, взял за руку. — Любовь делает людям больно, — последнее он зачем-то произнёс по слогам. — Она заставляет их идти на всякое или, наоборот, не идти. Но с другой стороны, — ненадолго умолк чтобы отдышаться. — Но с другой стороны, любовь делает людей чуточку живыми.       — Тогда почему это болезнь? Она ведь убивает, разве нет? — удивилась Екатерина. Она не хотела слушать, конечно, потому что оно было страшное, злое, тёмное, потому что ей от этого не по себе, но осознавала, что не может заставить Петра замолчать, потому что он говорил правду. Она его боялась, она его не понимала, но знала, что сама в этом виновата, и поэтому всякий раз сдерживалась и не давала себе сбежать.       — Если не чувствуешь боли, ты мёртв, — пожал плечами Пётр. — Знаешь, когда я был в крепости, я всё время чувствовал боль и в моменты, когда не рыдал и не проклинал, радовался, что всё ещё жив, что всё ещё что-то могу. Пока живёшь, ты волен делать всё.       — Как ты не сошёл с ума? — Екатерина спросила зря, но поздно поняла, что оно так. Ну да и ладно, пусть будет то, что будет, ещё одно откровение ничего не сделает.       — А я сошёл, — улыбнулся Пётр горьковато, и Екатерина поморщилась, словно бы почувствовала этот вкус на губах. — Это чтобы легче было, а то совсем гадко приходилось, если честно. Это чтобы забыть.       — Прости, что ли, — Екатерина не знала, за что извиняется, но верила, что так нужно, что это поможет хоть немного оправдаться перед ним, поможет хоть немного оправдаться перед самой собой, поможет вновь обрести землю под ногами, которую оттуда выбил простой, но жуткий ответ её забытого-возвращённого мужа.       — Я простил, — Пётр протянул ей руку, поцеловал бледное запястье, подумал, что оно немного похоже на запястье мраморной статуи или белые стены. — Я даже не знаю, сердился ли я на тебя вообще.       — А разве можно поступить иначе? — Екатерина уже и забыла, с чего начался весь этот странный разговор-откровение, разговор-исповедь, полная недомолвок и недосказанностей, она чувствовала, что его надо продолжать.       — Я же объяснил, я сошёл с ума, чтобы забыть, — напомнил Пётр с ласковой укоризной: он не любил, когда его плохо слушали.       — И ты и зло тоже забыл? — Екатерина нахмурилась, неверяще посмотрела.       — Забыл. Иначе бы меня здесь не было, — честно ответил Пётр, снова поцеловал руку. Теперь она уже была теплее и походила на церковь. Ещё немного, и он поцелует человека.       — Как будто у тебя имелся выбор, — Екатерина попыталась пошутить, но не вышло, однако Пётр всё равно рассмеялся, улыбнулся светло и чисто, она невольно улыбнулась в ответ, приблизилась, позволила себя обнять и отогреть, позволила себя оживить, услышала, как он серьёзно добавил, верно, уже ни к кому не обращаясь:       — А выбор есть всегда.