Over and over

      — Тебе не нравится? — Екатерина сидит в кресле, вытянув ноги, заложив книгу пером, внимательно смотрит на Петра. Тот вздрагивает, поднимает глаза от чертежей, ведёт плечом.       — Нет, ничего. Всё в порядке, не обращай внимания, — бормочет он. — Это правда ничего, оно такое… Пустое, кажется. Пышное, но пустое, красивое, но странное. Ничего, ничего.       — Петя? — Екатерина хмурится, приподнимается, чтобы коснуться его лба, но Пётр отшатывается, отворачивается, прячет лицо в руках.       — Не надо, не трогай. Не надо! — Он дрожит, а потом немного испуганно добавляет:       — Жжётся. Как солнце, но зло, страшно. Больно.       Екатерина прячется за книгой, как за каменной стеной, чтобы Пётр не видел её слёз.       Боль — их постоянный спутник. Они с неё начали, ей продолжили и ей же и закончили. Что в прошлом, то в прошлом, а что сейчас… Пётр рвёт её на кусочки своим полубезумием, своими странными словами остро колет в самое сердце, а Екатерина… Возит его везде, таскает за собой едва ли не за руку, как ребёнок куклу. Пётр такого не любит, он любит полумрак, тишину и четыре стены, говорит, привык с Ропши и Шлиссельбурга. Екатерине от этого жутко, она страшно боится тьмы и замкнутых пространств, мёртвого безмолвия, она хочет Петра оттуда вытащить, а он улиткой там прячется, цепляется и уж вряд ли вылезет. «Ну и дурень», — думает Екатерина. «Ну и пожалуйста», — вторит ей Пётр.       Каменная стена скоро рушится: просто кончается, и Екатерине приходится выйти. Она смотрит на Петра, который зачем-то наклонился над проклятыми чертежами, вздыхает тихонечко, но звучит это почему-то, как выстрел пушки.       — Что? — Пётр оборачивается, хмурится и весь похож на маленькую обиженную тучку.       — Может, ты всё-таки скажешь, что происходит? — Екатерина умеет быть настойчивой. Сожмёт губы в тонкую линию-суровую нить, поправит волосы, собранный в тугой пучок, будто иголки в игольницу, руки скрестит на груди так, что грудная клетка, кажется, сейчас треснет и оттуда выпрыгнет такое же строгое сердце. И вот как с этим спорить?       — Душно тут. А там, — Пётр указывает на чертежи, — и вовсе дышать нечем. Там ярко, всё блестит, всё жжётся. Недолго ослепнуть и сгореть. — Вздрагивает. — Я не хочу.       — Не нравится, — качает головой Екатерина. — Хочешь, снесём всё? Хочешь, по-твоему сделаем? А хочешь, Петерштадт будем строить, м? — Она снова хочет его коснуться, но Пётр качает головой.       — Ничего не хочу, не надо, — улыбается он немного печально. — Это твоё, не моё. Я сам себе построю, — берётся за бумагу и начинает резать, — сам себе построю, — зачем-то повторяет. — Вот и славно, вот и хорошо.       — Петя? — Екатерина забывает про всё и хватает его руку, почему-то боится, что услышит хруст: Пётр совсем фарфоровый, и сломать его — легче лёгкого, только пожелай. Екатерина его уже однажды сломала и теперь никак не починит, а сам он не может. Или не хочет. Куда уж дальше?       — Что? — Он жмурится, морщится. — Я делаю, я занят. — Немного укоризненно глядит. — Что?       — Да нет, ничего, — Екатерина кусает губы, ругает себя, что произнесла это «ничего». — Ты просто сам не свой.       — Не свой. Я же твой, — пожимает плечами Пётр.       — В самом деле? — Портрет Воронцовой у Петеньки всё ещё где-то лежит, маленький, но ужасно раздражающий, и Екатерина мечтает его выкинуть, но боится: вдруг она вместе с глупой картиной уничтожит часть сознания Петра. Кто ж его, юродивого, разберёт? Страшно.       — Да. Я думал, ты это поняла. — Пётр показывает ей обручальное кольцо. — Это оковы, я твой, я к тебе привязан.       — Оковы? Тебе так не нравится? — Екатерине хватает сил на шутку, но та кажется такой тяжёлой, что Екатерине даже больно. Снова. Ну куда это годится?       — Да нет. Я же тебя лю-блю. — Пётр всегда произносит это слово по слогам. — Да, лю-блю. — Улыбается тепло и по-доброму.       Екатерине почему-то ужасно не по себе и стыдно.       Уже ночью, в полусне она слышит тихое:       — Давай уедем.       Екатерина закатывает глаза.       Вроде и вечер закончился неплохо, и легли, как люди, и Пётр не капризничал и не требовал сказок или несусветиц, не пытался сказать ничего… Странного. А тут нате вам, пожалуйста. Да что же ты будешь делать?..       — Почему? — спрашивает она немного устало, произносит так, будто язык онемел и не слушается. Это, наверное, просто спать хочется.       — В Петербурге хорошо. Уютно, по-доброму, по-родному, — бормочет Пётр, но Екатерина прекрасно знает, что он имеет в виду. Она крепче обнимает его, чувствует, как он котёнком возится под боком, гладит по голове.       — Опять хочешь в свою темноту? — ласково уточняет: ругаться уже давно не хочется.       — Полутьму. Там спокойно. И стены. И тихо, — терпеливо поясняет Пётр. — Пожалуйста. Этот твой дворец. Он хочет меня убить.       — Глупости говоришь, — немного строго и испуганно возражает Екатерина. — Никто не хочет тебя убить, ты что? Ты же… Ты же мой…       — Твой, — кивает Пётр, даже не продолжая и не подсказывая. Ему всё равно, кто он, главное, что её. — Твой. — Он засыпает почти сразу и вцепляется в Екатерину, как ребёнок в мать. А ей теперь уже не до сна.       — Дворец душит… — зачем-то шёпотом повторяет Екатерина, а потом встаёт, влезает в туфли, подходит к столу, зажигает свечу, закрывая собой её пламя от Петра, чтобы не разбудить и не напугать. Хотя, кажется, свечи он любит.       «Перестрою, всё перестрою, — думает Екатерина. — И не будет душить».       И почему-то всхлипывает.