Лилия в темной ночи

      Петуния Дурсль, всегда ненавидела свою сестру — Лили. Было ли это вызвано тем, что она была красивее; тем, что ее больше любили родители, или же тем, что именно она, Лили, разучивает магию, Петуния не знала. Она просто знала, что ненавидит Лили, свою младшую неаккуратную сестренку. Сестренку, которая разрушила ее идеальную свадьбу, с Верноном Дурслем, вместе со своим мужем — Джеймсом Поттером. Петуния не понимала, как можно было выйти за это… Это безобразие! На фоне Джеймса, даже тот самый хмурый и нелюдимый Северус Снейп выглядел, намного лучше и интереснее, чем этот… Олень. И еще, Петуния ненавидела ее, за сломанное детство, и те жестокие слова, «Обычная маггла». Может, это и было правдой, началом всей ненависти, но именно эти слова заставляли маленькую девочку, Петти, плакать ночью в подушку, пока родители разговаривают о том, какая их Лили молодец. Стала волшебницей. Стала старостой. Стала Леди Поттер. А ведь, эта самая Леди Поттер, даже не пришла на их похороны, отправив только открытку, «Мне очень жаль, Лили Поттер». А как раскошелился на эти похороны Вернон! …       Петуния Эванс, сейчас Дурсль, ненавидела магию, и хотела защитить от нее свою семью. А маленький мальчик под дверью, явно не был тем, что поможет ей в этом. Нет, сначала Петуния честно заботилась о Гарри, сыне Лили и Джеймса, надеясь, что магии не будет. Но она ошибалась.       Началось все с того, что Гарри неожиданно заплакал — захотел есть, а в комнате никого не было. Запах гари привлек внимание, и вот, уже Вернон Дурсль тушит магический пожар из розового огня, а Петуния плачет возле кроватки Гарри, потому что он маг. Вернон не был против того, чтобы Петуния отправила ребенка в приют. Именно об этом он знал. Но Петуния не рассказала ему, что никогда не отправит отпрыска Лили, именно в приют. Это опасно. Он может вырасти, узнать, желать мести, а тогда уже ничего не спасет ее семью. Поэтому, поборов стойкое отвращение, Петуния взяла книги Лили на чердаке, о магии, обо всем этом… ужасе. И узнала из них, об Азкабане, магической тюрьме, где все волшебники медленно подыхают под воздействием Дементоров… Это стало спасением, идеей, манией. Вернон все еще думал, что Петуния собирает ребенка в приют. Какой у нее милый и добродушный муж! Не то что Поттеры…       Ей потребовался месяц, чтобы добраться к этому чертовому Азкабану, лодка, и деньги. Но ведь все получилось, верно? Получилось же? Огромное каменное строение, вокруг которого была только вода, и лишь немного суши, которая была полностью каменной. Абсурдно. Ужасно и холодно. Гарри спал на ее руках. Петуния все еще не знает, как она смогла сделать это, оставив ребенка на каменном берегу, вместе с небольшой корзинкой, где находилась еда, и некоторые смеси. Петуния ненавидела магию. Но она все-таки молодая мама.

***

      Началось все с того, что я открыла глаза, после пьянки со своей дорогой подругой, Анной. Подруга праздновала пятидесятое свидание, с пятидесятым парнем, за всю жизнь. Вот это, я понимаю, бурная личная жизнь! И ведь, она такая же девственница, как и я! Правда, за всю жизнь, я встречалась только с двумя молодыми людьми, но ничего хорошего этого не принесло… Кхм, так вот. Я открываю глаза, тупо смотря не на старый покрытый трещинами потолок, как в моей комнате в общаге, нет. Это было серое, туманное небо, с небольшими белыми облаками, что терялись между тяжелыми серыми тучами, а свет солнца едва ли пробивался сквозь этот ужас. Я, конечно, человек обычный, не синоптик, но я уверена, что в Карпатах, где последние три года я живу, таких облаков я еще не видела! Да и звук прибоя, и ужасный холод намекает, что это не дорогие моему сердцу горы. Не бывает у нас таких огромным озер, не-а… Я пытаюсь сесть, но не выходит из-за какой-то мягкой ткани, что укрывает меня. Тем более, ткань я делю с кем-то, и она от ужасающего холода не спасает.       Вынужденный сосед заворочался, и… Заплакал! Мать его, это ребенок! Мать! Я тоже ребенок! Ува, что делать? Так, сначала… Тише, ты! Я начала медленно поглаживать по голове ребенка, потому что горло не выдавало связных звуков, только какие-то глупые агуки. Но дитя успокоилось, и теперь смотрело на меня такими, большими и наивными зелеными глазками, что просто… Вах! Никогда не видела таких красивых глаз! О, это что у тебя? Шрам? Какой странный… Я обняла ребенка, делясь теплом, и тот весело рассмеялся, от чего вокруг нас заплясали небольшие огоньки в виде цветов лилии. Как красиво… Хочу! Откуда-то потянулись длинные ленты воды, что начали присоединяться к цветам, как стебли, и начали разрастаться такими же лилиями, только из воды. Как это красиво…       Неожиданно прилетело что-то. Оно было высоким, и невероятно тонким. Это было оплетено какой-то черной тряпкой, и от этого тянулся ужасный холод. Ребенок в моих руках заплакал, снова, а я прижал его к себе сильнее, детскими ручками, а тонкие водяные лилии начали распадаться с огненными цветами. Оно подняло меня и ребенка своими когтистыми руками, и ребенок потянулся ко мне, с криком. Он тянул ко мне руки, и я потянул их к нему тоже. Поэтому существо само перетянуло ребенка ко мне, что сразу же успокоился, и полетело к огромному каменному зданию, замку. От него шло отчаяние, требовательное «Хочу сдохнуть». Это пыточная какая-то? Что тогда здесь делаем мы? Ребенок, что прижимался ко мне, всеми конечностями, тоже заинтересованно смотрел на замок, время от времени агукая. И вот, нас принесли во внутрь, и…       Тюрьма. Это тюрьма, мать его! Большие решетки, чувство отчаяния и ужаса, пробрало даже ребенка, отчего он задрожал и замолк. Я сжал своими пухлыми пальчиками его руку, осматриваясь. Некоторые взрослые подходили к решеткам, удивленно смотря на нас, кто-то громко заметил на Английском, что теперь садят даже детей. Но большинство испуганно жалось к углам клеток, сумасшедшим взором смотря на нас, или просто лежали овощами, пуская слюни. Ужасно. Меня с ребенком просто поставили в еще одной комнате-тюрьме, и поставили возле нас какую-то корзину. Мило, это с нами нашли? То, что нас нашли, понятно. Дитя начал радостно агукать, что в этом месте, звучало ужасно устрашающе. И призывающее, будто говоря, «Здесь есть тепло».       Неожиданно клетка снова открылась, и я услышал злое шипение, крики и маты, а потом, как кто-то или что-то упало. Кое-как я приподнялся, помогая сделать то же самое ребенку, и вот, мы оба видим такую странную картину. Эта страшная, но безобидная, как я думаю, черная штука, что выглядит как черное покрывало, а возле него лежит два тела. Одно тело было рыжеволосым, и длинноволосым. Второе, черноволосым, волосы были намного короче, чем у первого. И женщина, что зло шипела ругательства, черноволосая и патлатая, и никто еще не заметил нас с ребенком. Черное безобидное одеяло, показало в нашу сторону костлявым пальцем, и женщина зло обернулась, чтобы… Мы могли насладиться ее удивленным, даже шокированным лицом. Ладно, я мог, но дитя возле меня, вообще начало радостно хлопать в ладоши, и смеяться! Так что, я верх тактичности! — Дети… — хрипло пробормотала женщина, и ее лицо исказила ненависть: — Вы шутите, да?! Вы во мне няню видите, дряни?! Какого…!       Ребенок от такой резкой смены голоса, начал хныкать, и я прижал его к себе, а потом показательно похлопал в ладоши, пока женщина ругается с одеялом. Ребенка это успокоило, он начал вместе со мной хлопать, смотря на ладошки. Пфф, как мило! Неожиданно для себя, я отвлекся от милого ребенка, переведя взгляд на два лежащих тела. Опс, уже очнулись? Рыжеволосый, был еще и голубоглазым, а вот черноволосый, был сероглазым. Какие красивые цвета. Ребенок возле меня отвлекся также, смотря на двух мужчин, и счастливо улыбнулся, хлопнув в ладоши. Как мило! О, а вот они заметили друг друга. Что это за настороженность и злость во взглядах? А почему они оба перевели взгляд на женщину, что кричит на одеяльце? — Белл? — тяжело спросил рыжий, во взгляде которого что-то загорелось: — Что происходит…? — Эта дрянь решила, что мы будем воспитывать этих детей! — зло зашипела женщина, не отвлекся от спора. — Гарри? — удивленно спросил черноволосый, смотря снова на ребенка возле меня.       Ребенок от своего имени, отчего-то, завис. Я с интересом смотрел на него, пока он… Не начал всхлипывать! Что случилось, я не понял! Женщина вдруг потеряла всю свою злость, и резко подбежала к нам, выпутав из одеяльца ребенка, и начав его укачивать, шепча что-то спокойное, мягким голосом. А она точно не его мать? Как-нибудь поднялся рыжий, а брюнет сел нормально. Рыжий подошел ко мне, садясь на колени, и осторожно подтянул ко мне руку, будто чего-то боясь. Чего он меня боится? Я ведь тоже ребенок. Когда от его руки и моего лба, отделяли только пару сантиметров, я просто ткнулся лбом в его ладонь. Какая холодная… — Рудольф, как он? — подошла к нам женщина, на чьих руках уже спал ребенок. — Он… Жив… — пробормотал мужчина, удивленно смотря на меня: — И кажется… Человек? Блэк, иди сюда… — с кряхтением и матами, к нам подошел брюнет, по имени Блэк. Он тоже удивленно смотрел на меня: — Что думаешь? — Не твоё дело, пожирательское отродье, — вдруг зло прорычал мужчина, и бросил полный ярости взгляд на женщину: — Отдай Гарри, Беллатриса!       Между ними тремя началась ссора, а я не знал, что делать. Было холодно, неприятно, будто что-то тянуло из меня тепло. Не хочу! Мне и так холодно! И почему только этого ребенка подняли на руки, как же я?! Почему именно со мной себя ведут так, будто я монстр какой-то?! Тяну руки к трем людям, но те этого не замечают, а плакать мне мораль не позволяет. Вообще. Это как же сильно корежит и так шаткую психику тех, кто здесь живет? Типа, «Если даже ребенка так пытают, то и мы…», и все такое… Но меня неожиданно подбирает на руки черное одеяльце! Увах, он холодный…       …Росли мы с Гарри, довольно быстро. Я узнал причину, почему меня сначала боялись. Мои мягкого зеленого цвета глаза, вместо обычного зрачка, имели крестообразную форму, и уши были чуть острее, чем у нормального человека. Это и испугало всех трех человек. О, и я получил имя! Льюис. Теперь меня официально называли Льюис Рудольфус Лестрейндж, потому что они приняли меня в род Лестрейндж, в который входил Рудольфус и, теперь Беллатриса, моя мама и папа. Был еще дядя Сириус Блэк, черноволосый, и он за каким-то Макаром, принял меня и Гарри, еще и в род Блэк. Вау, ага.       Беллатриса была статной, чуть сумасшедшей женщиной, со спутанными черными волосами, и черными глазами, а так же страшным смехом. И она ужасно любила тискать меня и Гарри. Рудольфус был гордым, веселым мужчиной, позволял мне и Гарри заплетать что-то из его волос. А Сириус был веселым, по-ребяческому задорным мужиком. Даже хмурая обстановка Азкабана, не пугала меня, потому что мне здесь нравилось. Это место стало моим домом. Пускай я и чувствовал, что что-то неправильно, или вообще не так. Будто меня не должно быть, а Гарри не должен быть здесь.       Я мог свободно выходить из клетки, чтобы поговорить с кем-то из пленных. Мне это нравилось, но не нравилось матушке и отцу. Гарри не мог выходить так спокойно, на него будто что-то давило, если меня не было с ним.       Кстати, о Гарри. Его, как оказалось, зовут Гарольдом Джеймсом Поттером, и он наследник великого и уважаемого рода, круто, да? Хотя Дядя Сириус долго плевался, что все чистокровные заморочки, ужас просто, но Гарри уже в свои пять лет, был очень заинтересован. Малолетний гений. У него были пока что еще короткие каштановые и взлохмаченные волосы, приятное лицо с бронзовой кожей, тщедушное тельце, потому что кормили здесь отвратно, но его зеленые глаза совершенно не менялись. Большие, изумрудные глаза. В отличие от меня, совершенно беловолосого, чьи локоны были по середину спины, и с мягким зеленым цветом глаз с крестообразным зрачком, и бледной кожей. Иногда, чтобы согреться, я носил плащ одного из одеялец, которых на самом деле зовут Дементорами, и они стражи этого места. Которые меня слушают. Весело, а? Но нас не отпускают!       Просто сейчас, мне семь полных лет. Мама и папа сидят в камере, снова полоскают мозги дяде Сириусу о том, какой он идиот, в чем уверен даже я, но никогда в голос не говорил. Дядя Сириус мне очень нравился. Гарри пытается вникнуть в один из пунктов этикета, все в той же камере, а я уже вышел. Мы с Гарри одногодки, и праздновать день рождение решили в один день, когда нас нашли. Сам я шел по нижнему ярусу Азкабана, места, где мы живем. В клетках было мало людей, все они чаще лежали и спали, пытаясь хоть так абстрагироваться от ужасного холода, или от Дементоров. — Sovsem vse eto pravitel’stvo okhrenelo, detey v tyur’mu sazhat'? — знакомая речь, заставила меня оставить, и повернуться в сторону решетки. Русский…. Русский! Хриплый, но от этого не менее приятный голос, заговорил Английским, с легким акцентом: — Что ты здесь делаешь, девочка? Старшие наказали? — что это за насмешка?! Ну-ну! — Pridurok, ya paren'! Tem boleye, starshiye menya kak raz otpustili!, — заговорил я на родном и могучем, но теперь с легким акцентом, из-за постоянного Английского: — А мама ругаться будет, если выйду без предупреждения, дяденька. — Русский! — с понятной мне радостью произнес голос, и кто-то вышел к решетке, смотря на меня внимательно и изучающе: — Удивительно!       Дяденька оказался мужчиной, возраста дяди Сириуса, который был младше папы и мамы. У него была небольшая борода, даже скажу, щетина, и глаза приятного карего оттенка. Черты лица были совершенно неАнглийскими приятными и мягкими, как у меня и Гарри, а волосы были спутанными и черными. Только на губах играла та самая, совершенно безбашенная русская улыбка, от которой многие в обморок падают. — Точно, дядя, не знаю, — фыркнул я, ибо реально не знаю, свою принадлежность какому-то народу: — Но Русский знаю, вот! Только мама не знает… А вы кто, дяденька, будете? — Антонин Долохов, мелкий, — довольно хмыкнул дядя: — И кто же твоя мама, что по самой страшной тюрьме Магической Британии позволяет прогуливаться? — А мама — Беллатрисса Лестрейндж, в девичье Блэк! — гордо произнес я, а мужчина вдруг посерьезнел. — Блэк, говоришь? — протянул он, смотря на меня уже с другой искрой, знакомой мне по глазам Аньки, что так и зовет, «Давай „Поговорим“». Чаще всего, говорили мы с вином. И что ему от мамы надо…? : — Деточка ты наш, Русско-непонятный, — я фыркнул, но заинтересованно подтянулся к дяде: — Помоги-ка мне выбраться из этой решетки, думаю, я бы очень хотел поговорить с твоей мамой. Больно уж мне интересно, как это ты здесь оказался.       Я серьезно кивнул, и начал хлопать руками. Мужик удивленно посмотрел на меня, кто-то довольно громко выразил мне свое желание прибить меня, как прилетел один из Дементоров. Антонин икнул, и схватил меня за руку, подтягивая к клетке, шипя о детях идиотах. Но Дементор только открыл решетку, и полетел дальше, после того, как я погладил его по руке. — Видите, дяденька. Правду о Русских говорят: Мы и на медведя, и на незнакомую хреновуху найдем управу! — приподнял палец я, широко улыбаясь, под почти сумасшедший смех Антонина.