Digging my own grave

Если быть честным, я проклял тот день, когда решил прийти сюда и заниматься этими идиотскими танцами. Сам бы никогда до такого не додумался, но я пришел в эту студию только ради одного человека. Чтобы потом смотреть, как этого самого человека уводят у меня прямо из-под носа, а он смотрит влюбленными глазами и чихать хотел на то, что чувствую я. Уэсли Эммерсон был мои другом детства, но не сказать, чтобы лучшим. Мы пересекались не часто, зависали вместе, хорошо проводили время, а потом так же хорошо расходились и вспоминали друг о друге лишь спустя пару месяцев. А то и того больше. И вспоминал о нем всегда я, потому что этот хрупкий с виду и гибкий, как ивовая ветка, парень с густыми и гладкими русыми волосами, постриженными под идиотский «горшочек», с прямой челкой, закрывающей красивые медово-карие глаза, нравился мне уже достаточно давно. Почему именно и когда это началось, не скажу, потому что сам без понятия. Он просто нравился. С ним было интересно. Иногда этого было достаточно. И раньше мы неплохо ладили, но сейчас появился «он». Брандон Флемминг. Тренер по танцам в этой самой идиотской студии, куда я притащился вслед за своей неразделенной любовью. Уэсли запал на него сразу же, как переступил порог зала. Потому что этот сукин сын был хорош во всем. С этим не поспоришь. Высокий, на голову выше меня. Хорошие телосложение и фигура. Простая черная майка, которую он всегда надевал на тренировки, облегала каждый его мускул. Он двигался неспешно, плавно и пластично, словно кот. Подкрадывался так же, неслышно, внезапно оказываясь позади. Его черные, как смоль, волосы доставали ему до середины шеи, но были выстрижены по бокам и на затылке. В голубых глазах отражалась плохо скрытая насмешка. Тренером он был строгим, на занятиях гонял всех до седьмого пота, но к одному Уэсли проявлял симпатию и снисхождение. А тот аж плавился от его взглядов, слов и мимолетных прикосновений. И плевать ему было на меня. И теперь эти двое слишком уж долго торчали в зале. Занятия закончились полчаса назад, а они все еще не вышли. Я подозревал, чем все закончится для меня, поэтому мне не было смысла подпирать лопатками стену и дожидаться Эммерсона, но я упрямо ждал его, буравя глазами дверь напротив. Нервы понемногу начинали сдавать. Я неосознанно барабанил пальцами по своему плечу. Когда Уэсли показался из зала, труда не составило догадаться, что для него все закончилось благополучно. Потому что его лицо буквально сияло. Он улыбался, как придурок, а щеки слегка покраснели. За его спиной стоял Флемминг. И эмоции на его лице мне было не прочесть. Непроницаемый ублюдок. Ненавижу его! Прибить хочется! Эммерсон заметил меня первым, и выражение его лица сменилось разочарованием. Даже могу сказать, что какой-то неприязнью. Так смотрят на надоедливого комара, которого все хочется прихлопнуть, но не получается. Обидно, если честно. И все из-за этого чертового тренера. Раньше он на меня так не смотрел. - Ты все еще здесь? – спросил Уэсли с досадой, осматривая меня с ног до головы. - Я тебя ждал. Идем, - я попытался схватить его за руку, но парень резко отдернул ее. Мои пальцы сомкнулись на пустоте. - Слушай, Чейз, - устало выдохнул Эммерсон. – Завязывай уже, ладно? Я теперь встречаюсь с Брандоном, - он самодовольно ухмыльнулся, оборачиваясь и влюбленными глазами смотря на тренера. Тот в ответ лишь пожал плечами. Создавалось такое впечатление, что самому Брандону не улыбается мысль, будто он встречается с Уэсли. Он ведь его не любит. Тут и дурак бы заметил. – Поэтому хватит меня доставать со своей утомляющей любовью. Внутри что-то неприятно кольнуло. Я бросил злой взгляд на Флемминга, закусывая изнутри щеку, чтобы не сорваться и не начистить ему морду. Этот парень так просто ворвался в жизнь и отобрал у меня то единственное, что было дорого. Чертов ублюдок! Но так просто он Уэсли не получит. Я докажу, что этот кретин не любит никого, кроме своего отражения в зеркале. - Как хочешь, - коротко бросил я, нервно зарываясь пальцами в спутавшиеся рыжие волосы. Тонкая резинка на коротком хвостике лопнула, и волосы рассыпались по плечам. – Потом не пожалей, Уэс. - Я пожалел бы, если бы это был ты, - жестко осадил Эммерсон, спиной прижимаясь к своему новоиспеченному бойфренду. Его счастливое лицо раздражало. Но уйти сейчас было единственным, что я мог. Уэсли слишком помешан на этом кретине, чтобы слышать голос разума. Тогда я докажу ему, кто на самом деле должен быть рядом с ним.

***

Появляться на занятиях не особенно-то и хотелось. Я ходил туда только ради Уэса. Всякие соревнования и прочая чушь мне были не интересны. Поэтому я просто забил, пропуская вот уже третье занятие. Больше чем уверен, что Эммерсон сейчас развлекается со своим красавчиком. И на меня ему плевать. Только вот так просто я не сдамся. Из чистого упрямства. Посмотрим еще, кто потом и к кому бегать будет. - Чейз, солнышко! – донесся с первого этажа голос мамы. – Сходи за продуктами, будь так добр. Вздохнув, я одним прыжком поднялся с пола, схватил висящую на спинке стула байку. Накинул на голову капюшон. Терпеть не могу без него на людях появляться. Потому что я типичный представитель рыжих, так что зеленые глаза и куча веснушек прилагались. И вот их я просто не переносил. Они гораздо темнее, чем моя кожа, поэтому выделяются сильно и привлекают внимание. Мама снова принялась ворчать, ругая мою привычку прятать, по ее мнению, «такое симпатичное личико». Да где уж ему быть симпатичным? С Брандоном уж точно не сравнюсь. Не удивительно, что Уэс его выбрал. Там все девчонки, наверное, готовы ноги раздвинуть от одного лишь взгляда из-под опущенных ресниц. Парням тоже не грех на такого запасть. Так все, Питерсон, не раскисай! На тебя же не похоже. Тапки в зубы и вперед проветриться. А потом вернусь в студию и устрою этому красавчику кузькину мать! На улице было по-летнему свежо и тепло. Нагретый за день асфальт отдавал накопленный жар и прогревал воздух. Чистое, без единого облака, небо было окрашено закатными цветами. Словно бы кто-то взял банки алой, оранжевой, желтой и темно-синей краски и лихорадочно разбрызгал их по темнеющему небу, на котором стали загораться пока еще тусклые звезды. Закаты мне всегда нравились. В них чувствовались какие-то грусть и надежда на завтрашний день. Не факт, конечно, что он будет лучше сегодняшнего, но он все же будет. А с подступающим дерьмом всегда можно разобраться. Как-никак выход всегда есть. Музыка в наушниках лишь добавляла атмосферности происходящему. Любимые и знакомые до последней ноты мотивы врезались в мозг, вырывая воспоминания. Хотелось тихо подпевать и качать головой в такт. И танцевать. Пусть я терпеть не мог танцевальную студию, куда вынужден был ходить, но это далеко не значило то, что я не любил танцы. Наоборот, их-то я любил. Только вот терпеть не мог, когда мне указывали, куда и как мне закидывать руки в танце. Мне нравилось танцевать в своем стиле. Так, как привычно. А все эти правила и рамки лишь уничтожали талант и желание танцевать. Закупившись продуктами и сотню раз успев пожелать дорогой маме растолстеть от такого количества всего, из-за чего ручки пакета больно врезались в ладонь, я не спеша брел по вечерней улице, залитой светом от фонарей и витрин магазинов. Закат окончательно потерял краски, уступая место нарастающей луне и мириадам звезд. Здесь, в городе, они были не так видны. Вот бы выехать куда-нибудь, где нет ни людей, ни этого чертового Брандона. Взять с собой Уэса, дурачиться с ним, искать приключений на беспокойную пятую точку, как у нас с ним все было раньше. А ведь было же хорошо. Мы развлекались, смеялись и рассказывали истории у костра до самого утра, пока мой дядя глубоким голосом распевал песни, играя на гитаре. И почему сейчас все так? Уэсли меня в упор не замечает, а ведь я ему все готов отдать. Все из-за этого кретина. Богатенький городской мальчик, в котором настоящего нет ничего. Оторвавшись от своих мыслей, я моргнул и случайно посмотрел в сторону. И понял, что судьба-таки благоволит мне и явно хочет, чтобы этот кретин убрался с дороги. Потому что его-то я как раз и увидел. Чертового Брандона Флемминга, идущего под ручку с какой-то красоткой с ногами от ушей. Он улыбался девушке мягко, шутил и изредка целовал ее в нарумяненную щеку. Девушка красиво смеялась в ответ и растягивала в улыбке соблазнительные губы, накрашенные яркой алой помадой. Сверкнула вспышка камеры. Телефон у меня, конечно, не ахти, поэтому и фотка получилась слегка размытой, но на ней все достаточно хорошо видно, чтобы использовать в качестве доказательства для Уэса. А я ведь говорил, что этот засранец не способен любить никого, кроме своего отражения. На занятиях постоянно в зеркало пялится. Не просто следит за своими движениями и за тем, что делают остальные, а жадно всматривается в отражение. Это же надо так себя любить. Даже завидно. Мне бы такую самоуверенность. Само собой, что Брандон вспышку заметил, а потом и меня вслед за ней. На мгновение мы с ним пересеклись взглядами. И я не увидел в его глазах испуга. Казалось, что он даже несколько доволен тем, что его засекли. Двуличный засранец. Я ему еще устрою. Мигом лыбиться перестанет. Отсалютовав тренеру рукой, я спрятал телефон в карман, подключил наушники и со спокойной душой направился домой. Взгляда в спину я не заметил. Неопределенного такого взгляда.

***

На мое появление в школе спустя полторы недели Брандон отреагировал спокойно. Не стал отчитывать или спрашивать о причине отсутствия. Просто проводил задумчивым взглядом и принялся ворковать с Уэсли. Точнее, ворковал как раз сам Уэс, Флемминг же отвечал несколько сухо и отстраненно, словно бы его мысли были не здесь. Выглядел он задумчивым и уставшим. Всегда уверенное и спокойное выражение лица растворилось, будто железо в кислоте. И вообще, с чего бы меня волнует, какое там у него выражение лица? Да пусть хоть из окна сиганет, мне по барабану! - Уэс, подойди сюда, - позвал я парня, когда вездесущий Брандон отлучился в коридор, чтобы ответить на какой-то суперважный звонок. Эммерсон посмотрел на меня с подозрением и неприязнью, но все же подошел. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Такое чувство, будто я прокаженный какой. Черт, бесит адски! - Смотри, придурок! – я протянул Уэсли телефон с открытой фотографией. Тот прикоснулся к моей допотопной трубке, словно к гремучей змее, и посмотрел на экран. Лицо его мгновенно изменилось. Будто окаменело. Пальцы сильнее сжали телефон, грозясь раздавить его. Медово-карие глаза потемнели. Я думал, что Уэс сейчас взбесится и пойдет устраивать разборки, как часто бывало, но он, что удивительно, взял себя в руки и посмотрел на меня с насмешкой. - И чего ты добиваешься, Чейз? – спросил он с издевкой. – Это так по-ребячески – пытаться рассорить меня и Брандона. Что, завидуешь тому, что у нас все хорошо? - Завидую тому, что ты идиот, - едва слышно выдохнул я, сдерживая себя от того, чтобы не припечатать лоб рукой. - Брось ты уже эту дурацкую идею, Питерсон, - продолжил тем временем Уэсли. – Тебе никогда не быть со мной, понимаешь? Мы… ну… разные, что ли? И ты мне совсем не нравишься. - Зато ты нравишься мне, придурок, - прорычал я в ответ, хватая Уэса за ворот майки и притягивая к себе. От него пахло потом и хвоей. Запах был каким-то теплым и родным. – И я не хочу, чтобы этот нарцисс потом кинул тебя просто потому, что наигрался. - Бранд меня не бросит! – Уэсли зашипел, как змея, перехватывая мою руку у запястья и сильно сжимая ее. – Перестань нести бред и отвали уже. Я тебя очень прошу. Не надо лезть туда, где ты ничего не знаешь. Блять, какой же он непроходимый тупица и баран! Неужели не видит дальше собственного носа? Да он ведь этому придурку вообще не нужен. Так, разве что, поразвлечься. - Хорошо, если так не веришь, то давай я поговорю с ним после занятия, а ты послушаешь, - выдохнув, предложил я последнее, что мог. – Может быть мозги на место встанут. - Не собираюсь я подслушивать! – Уэсли натурально возмутился, но я слишком хорошо его знал, чтобы понять – идея ему по душе. И пусть сейчас он отнекивается, но потом все равно будет послушно стоять за дверями и прислушиваться к каждому слову. Усмехнувшись и ничего не ответив, я вернулся на свое место. В зал как раз к тому времени вернулся Брандон. Недовольный. И чертовски злой. В итоге оставшаяся часть занятия превратилась в ад, потому что этот дьявол заставил нас пахать до седьмого пота и звездочек перед глазами.

***

Ребята из группы разошлись быстро. Кто в душ, кто переодеваться. Дольше обычного редко кто горел желанием задерживаться. В зале был один лишь Брандон. Он складывал в большую черную сумку свои вещи и ноутбук, который исправно приносил на каждое занятие и включал песни. Могу сказать, что вкус в музыке у него есть. По крайней мере мне он нравился. И это бесило. У человека, которого я ненавижу всеми фибрами души, не должно быть такого же вкуса в музыке, как у меня. Брандон даже не повернулся, когда я прикрыл за собой дверь зала, оставив едва заметную щель, чтобы Уэсли мог слышать нас. - Я знал, что захочешь поговорить, - первым нарушил тишину тренер. - Я так предсказуем? – я хмыкнул в ответ, опираясь спиной о зеркальную поверхность зала. Стекло холодило кожу сквозь тонкую материю майки. - Просто тебе нравится Уэс, а ты видел меня с той девушкой, поэтому логично предположить, что ты захочешь насолить, - Флемминг поднялся с колен, отряхивая узкие черные джинсы и привычно поправляя волосы. Его глаза слишком внимательно и как-то не так смотрели на меня. Не так, как обычно. Без уверенности и непоколебимости. Он казался более… открытым, уязвимым. Это должен был быть подвох, наглая ложь, хорошая игра, но у меня всегда была потрясающая интуиция. И сейчас она молчала. Значит не игра… - Так ты признаешь, что та девушка была тебе не просто сестрой/тетей/мамой/дядей, да кем угодно? – спросил я, слыша за стенкой тихий выдох. Уэс здесь. Слушает. Надеюсь, до него дойдет, как он ошибался, а я получу свое. - Признаю, - Брандон невесело усмехнулся. – Просто девушка на вечер, не обремененная правилами и моралью. С ней можно было переспать и приятно распрощаться. Я сжал руки в кулаки, сдерживаясь, чтобы не сорваться и не ударить этого кретина. Только вот какого черта он говорит все это так, словно у него на шее петля? - Тогда какого хрена ты стал встречаться с Уэсли, если тебе он не нравится? – прорычал я, все же делая шаг к нему и хватая за грудки. Высокий, черт возьми! И в голубых глазах столько боли, что меня невольно начинает трясти. - Хочешь знать причину? – Брандон подался вперед, оказываясь внезапно слишком близко. Нос к носу. Его горячее и чуть сбившееся дыхание оседало на губах. Он приятно пах сладким табаком и корицей. – Она тебе не понравится, Чейз. Собственное имя из его уст прозвучало так странно. Коротко, с болью, на выдохе, словно бы на него не хватило дыхания. И голубые глаза снова сводили с ума плескавшейся в них болью. Ненависть к этому парню внезапно отступила на задний план. Осталось что-то другое, что-то, чего раньше не было. - Потому что моей целью всегда был ты, Чейз, - признался он с трудом, пересиливая себя и борясь со страхом. – Ты мне нравишься так чертовски сильно, что я не знаю, что с этим делать. И не дав мне и мгновения на раздумья, он сократил расстояние между нами до нуля, накрывая мои губы своими. А пальцами сжал подбородок. Не сильно, чтобы до синяков впиться в кожу, а осторожно, словно прикасался к хрустальной вазе. Его руки были большими и теплыми, а язык, настойчиво раздвигающий мои губы и врывающийся внутрь – скользким и юрким. Он целовал с упоением, словно в последний раз, мягко, но настойчиво проводя языком по губам, слегка прикусывая и оттягивая их, оглаживая внутреннюю сторону щек и нёбо, находя мой язык и сплетаясь с ним. Его ладони гладили чувствительные местечки за ушами, спускаясь ниже на сумасшедше бьющуюся жилку на шее, переходя на подрагивающие плечи, скрытые майкой, на ключицы. Касания были легкими, мягкими, словно касания пера. Только кончиками пальцев. Брандон прижал меня к стене, вклинивая между ног колено и слегка надавливая. Его руки уперлись в стену, а губы продолжали целовать. Меня целовали впервые. Я не знал, как это должно было быть с другими, не представлял этого никогда, даже с Уэсом. Но с ним целоваться было так чертовски сладко и тягуче, приятно и горячо. Он гладил мои волосы, перебирая пальцами прядки, часто-часто дышал, отрываясь на мгновение, чтобы позволить глотнуть воздуха, и приникал вновь, лаская, облизывая, проникая глубоко в рот. Его глаза были закрыты, а ресницы слегка подрагивали. Сердце колотилось так гулко и быстро. И не понятно было, чье: мое или же его. Брандон отстранился первым, утыкаясь носом мне в плечо и часто дыша. Его всего едва заметно потряхивало. И его дрожь через прикосновения передавалась мне. Я стоял, как вкопанный, прижатый к стене, и понимал, что мне снесло крышу от поцелуя с человеком, которого я ненавидел все это время. А ненавидел ли? Было ли это чувство таким сильным? - Господи, как же ты мне нравишься, - выдохнул Флемминг. – Я думал, что сойду с ума из-за того, что ты по уши влюблен в этого Уэсли. Поэтому я обратил на парнишку внимание. Поэтому эгоистично не хотел отдавать тебя ему. Прости меня. И он снова поцеловал. На этот раз жадно, горячо, не давая возможности даже вздохнуть. Так отчаянно. Он цеплялся за меня, сжимал пальцами плечи, притискивал ближе к себе и целовал, целовал, целовал. До безумия, до помутнения перед глазами, до потери кислорода. Кусал покрасневшие губы, вылизывал. Во рту чувствовался металлический привкус крови. Но все еще было невыносимо приятно. И ноги подкашивались, а колено, упертое как раз между ними, приятно давило, вырывая из горла тихие выдохи. - Я люблю тебя, Чейз, - повторял он в перерывах между поцелуями. – Прости меня за это. А потом снова отстранился, словно бы испугавшись, схватил сумку и выбежал прочь из зала. Негромко хлопнула входная дверь. Я же обессиленно сполз по стене на пол, прижимая к себе ноги и утыкаясь лицом в колени. За несколько минут для меня рухнул целый привычный, выстроенный годами мир. Потому что исчезла ненависть, словно бы и не было ее. И пришло понимание. В отражениях зеркал он смотрел не на себя. А на меня. Раньше только я не замечал, а теперь вспомнил и понял. И те взгляды, которые он изредка бросал, думая, что я не вижу. Тогда они вызывали глухое раздражение и мысли, будто Брандон смотрит на Уэса. Сейчас внутри разливалось тепло. Неужели правда? Неужели не ложь? Он в самом деле… меня… Разве такое вообще может быть? Разве кого-то до такой степени рыжего с этими идиотскими веснушками на все лицо можно любить? Разве я сам когда-нибудь испытывал нечто подобное, граничащее с одержимостью и щемящей нежностью? Было ли такое с Уэсли? Не было, видимо, если сейчас перед глазами всплывает не его лицо, а вместо сожаления внутри приятно пусто. И губы горят, как напоминание, что я не сплю. Первые капли дождя, забарабанившего по крыше, заставили очнуться. Я тряхнул головой, прогоняя мысли, поднялся и вышел из зала. Как и ожидалось, Уэса здесь уже не было. С одной стороны, это хорошо. Смотреть ему в глаза после случившегося не хотелось. Однако он ждал меня на улице, стоя под теплыми каплями летнего дождя. Его волосы и одежда промокли насквозь. Вода стекала по коже, заливая лицо. Глаза были красными. Значит, плакал. - И что теперь будешь делать? – бесцветными голосом спросил Эммерсон. – Уйдешь к нему? Он ведь весь этот спектакль ради тебя затеял. Но тебе ведь нравлюсь я, правда? Тогда я все еще могу забрать его… Он говорил что-то еще. Бормотал тихо, а после переходил на резкие, пугающие выкрики. По его щекам текли слезы, смешиваясь с дождем. Но мне не было его жаль. Потому что даже сейчас, узнав, что Брандон ничего не испытывает к нему, он все еще бредит им и плюет на то, что я чувствую к нему. Чувствовал… Потому что сейчас внутри пусто. Словно бы из графина вылили воду и забыли набрать новую. Пусто, но тепло. Потому что сказанные в безумии слова отдавались где-то внутри. Отвечать Уэсли не хотелось. Видеть его тоже. Все чувства к нему внезапно исчезли, словно замерзли и раскололись на сотни мелких осколков. Значит, были не настоящими. Надуманными. Потому что я даже не помнил, как полюбил его. За что? Почему? И теперь все это так просто исчезло. Разве любовь к человеку должна уходить так просто и бесследно? Чтобы не было ни боли, ни сожаления? Оставив его под дождем, я поправил сумку на плече и поплелся домой, задрав голову высоко к небу и подставляя горящее лицо под струи воды. Одежда намокла и противно липла к телу, а прохладные капли заливали за ворот. Но было до странного хорошо.

***

Стоило ли сомневаться в том, что, попав под дождь и протаскавшись под ним около трех часов, я заболел? Остудил голову, называется. Прогулялся под дождиком. Результатом стала довольно высокая температура и невыносимый кашель. Казалось, что я скоро легкие наружу выкашляю. И горло саднило ужасно, а по голове словно бы кто-то нещадно бил тяжелым молотом. Одним словом, было мне хреново, но я не особо жаловался. Если честно, даже еще раз бы под дождем прошелся. Это здорово прочищает мысли и помогает думать острее. А подумать мне тогда нужно было о многом. Даже слишком о многом. Переосмыслить, прочувствовать заново. И я понял, что стоит во всем разобраться. Быть честным с самим собой хоть раз в не столь длинной двадцатиоднолетней жизни. Быть честным с Брандоном. Потому что он этого заслужил. Оказывается, иногда случается так, что, когда начинаешь думать о человеке плохое, он внезапно поворачивается к тебе хорошей стороной, когда этого совсем не ждешь. А хороший человек показывает все то дерьмо, что так старательно прятал внутри. Хотя, Уэс ведь не скрывал от меня своего хренового отношения. Просто я идиот, раз не желал брать это в расчет. А Брандона, получается, ненавидел ни за что. Нужно было как-то выбраться из кровати и дойти, наконец, до студии. Чем скорее, тем лучше, потому что недосказанность душила. Я не люблю это состояние, когда слова словно бы застревают внутри, закупоривая глотку, не давая дышать. Неприятное чувство. Только вот мне пришлось вылечиться до конца под бдительным присмотром заботливой мамы, которая каждый час читала мне нотации о том, что у человека должны быть мозги и он должен понимать, что нельзя столько гулять в легкой одежде под проливным дождем. Она ворчала и ворчала, словно престарелая бабулька, а я слушал, улыбаясь уголками губ. Все равно она меня любит. Души во мне не чает. Даже если я трогладитничаю вот уже который год, не горя желанием съезжать в общежитие или на квартиру. Вылечив себя до более-менее приемлемого состояния, когда температура все еще была, но уже не шатало и перед глазами не плыло, я решился наведаться в студию. На занятие не собирался, потому что вполне могу умереть даже во время разогрева и растяжки. В студии было полно народу, судя по доносившимся из-за двери голосам. Редко такое случалось. Обычно половина группы либо прогуливает, либо сваливает куда-то на каникулы, поэтому людей значительно меньше. А меня не было-то всего две недели. И когда только все успели загореться таким страстным желанием танцевать? Я отчетливо слышал голос Уэсли. Звонкий и веселый, словно бы это не его бросил парень, которым он был одержим столько времени. Судя по всему, он все еще не потерял надежды заполучить тренера, поэтому всячески лип к Брандону. Сквозь небольшую щелочку мне было видно большое зеркало позади тренера, в котором отражался весь зал. И Уэс тоже. Стоял ближе всех, как и всегда. Растрепанный, слегка запыхавшийся, в помятой одежде. Его лицо слегка осунулось, под глазами залегли тени. Значит, для него это тоже не прошло бесследно. Но я понял, что при виде него не возникает прежних чувств. Вообще ничего. Совершенная пустота. Зато стоит лишь перевести взгляд чуть правее, как внутри все сжимается. Потому что Флемминг выглядел еще хуже, чем я и Уэс вместе взятые. Он словно бы потух, перегорел, растерял всю ту яркость, которая была ему присуща. Черты лица заострились, голубые глаза потускнели. И двигался он без должной пластики, грации, плавности. Механически, словно робот. Брандон отпустил всех минут на пятнадцать раньше положенного, что было на него не похоже. Но великодушие тренера было воспринято на «ура». Мои одногруппники, большую часть которых я и в лицо-то не знал, посыпались из зала, весело обсуждая планы на вечер и сегодняшнее занятие. Меня они не видели. Единственным, кто не вышел, был Уэсли. Кто бы сомневался, если честно. Я не спешил заходить и прерывать беседу, поэтому прислонился спиной к двери. Было холодно. Наличие температуры давало о себе знать. Меня знобило. - Бранд, ты свободен сегодня? – услышал я мурчание Уэсли словно сквозь пелену. Встряхнул головой, пытаясь прийти в себя. Обнял себя руками, засунув мерзнущие пальцы в рукава байки. Стало чуть теплее. Голос Брандона звучал устало. Кажется, Уэс успел ему чертовски надоесть. - Господи, тебе самому не надоело? – спросил он. – Ты спрашиваешь это каждый раз, когда приходишь сюда. Неужели не понял до сих пор? Уэсли мгновенно взорвался. Держать себя в руках он не умел от слова совсем. Особенно сейчас, когда, кажется, был доведен до предела. - Понял что? – выкрикнул он так, что в ушах зазвенело даже у меня. Что уж говорить о Флемминге? – Что тебе нравится Чейз? Да как вообще кому-то может нравиться этот рыжий и веснушчатый идиот? Он ведь все равно за мной бегает, поэтому тебе ничего не светит, придурок! Ого, сколько желчи! Я и понятия не имел, что он так меня терпеть не может. Зачем тогда было разыгрывать друзей с «рыжим и веснушчатым идиотом»? К чему был этот дешевый спектакль? Брандон на его слова ничего не ответил. На мгновение повисла тишина, после чего послышался глухой удар о стену и болезненный стон Уэсли. - Если ты еще раз такое о нем скажешь, я тебе шею сломаю! – низко, гортанно и угрожающе прорычал Флемминг, судя по всему прижимая Эммерсона к стене за горло. Тот едва слышно хрипел. – Он любил тебя все это время, а ты поливаешь его грязью за глаза! Более дерьмового человека в своей жизни я еще не встречал, Эммерсон. Поэтому проваливай и забудь сюда дорогу. Чтобы со следующего месяца я тебя даже близко рядом со студией не видел! - Ты пожалеешь об этом, Брандон! – по-змеиному прошипел Уэсли. – Много раз пожалеешь, потому что Питерсон не придет к тебе! Ты ему не нужен! Вообще-то, Питерсон уже здесь. Собственной потрясающей персоной с засоренными микробами мозгами. Страшный, как сам черт. А кто виноват, что больному человеку, по сути, пофиг на то, как он выглядит? - Я пожалел бы, если бы это был ты, - выплюнул Брандон, открывая дверь и буквально выпинывая Уэсли наружу. А у меня возникло прекрасное чувство дежавю. Кажется, тоже самое мне говорил Уэсли, когда они впервые вышли из этого самого зала вместе с Флеммингом. Разозленный, как стая ос, и перепуганный вспышкой гнева Брандона Уэсли вылетел из зала и впечатался спиной в стену коридора. Его медово-карие глаза посмотрели прямо на меня, стоящего у второй половины двери. И мне показалось, что он сейчас кинется на меня и разорвет на части. - Значит, ты все же приполз, Чейз, - с ядовитым смешком заметил он. – Продажный ублюдок. - Не тебе мне об этом говорить, Уэс, - я пожал плечами, смотря не на него, а на тень стоящего перед открытой дверью Брандона. Эммерсон в сердцах выругался, посылая всех вокруг в пеший эротический тур, после чего сорвался с места, скрываясь за поворотом. Я же вышел из тени, заходя в зал и закрывая за собой дверь. Брандон стоял напротив, смотря на меня большими глазами. - Что ты здесь делаешь? – спросил он тихо, едва слышно. - А ты не рад меня видеть? – я слегка улыбнулся, замечая, как переключилась музыка на все еще работающем компьютере. Five Finger Death Punch – Digging My Own Grave, да? Весьма подходящая моментами песня, знакомая мне до последнего слова. Любимая группа, как-никак. Не думал, что он тоже слушает их. - Наоборот, - Брандон тоже посмотрел на горящий экран компьютера. – Просто я думал, что ты и видеть меня не захочешь. После всего, что я… - Наоборот, - повторил я, улыбаясь и подходя к нему ближе. От него так тянуло тоской и безысходностью, что я сам начинал чувствовать их, как свои собственные. Не хотелось видеть такое уставшее и разбитое выражение на этом красивом лице. I know, there's nothing I can change And I regret the things I didn't say Нужные слова в нужный момент. Как раз про меня. Точнее, про то, что могло бы быть потом, если бы я не решился прийти сюда. Действительно бы сожалел о том, что не сказал. Мы с ним оба выкопали сами себе могилы. Я – своей надуманной влюбленностью в Уэса и одержимостью им же. Он – переживаниями о том, что я больше не захочу смотреть ему в лицо. Два идиота, если честно. - Потанцуй со мной, а? – предложил я, не отводя взгляда. Брандон растерялся, застыв истуканом и не зная, что ему делать. Кажется, взрослый человек, лет на пять старше меня, а что-то трогательное и детское в нем еще осталось. - Песня не совсем подходит, - он замялся. - Без разницы. Подойдя к нему почти вплотную, я сжал его руку своей и потащил в центр зала. Брандон сдался и послушно закружил меня в танце. Получалось откровенно хреново, потому что мы не попадали в ритм, то замедлялись, то ускорялись, выдумывали на ходу движения, ужасные, каверзные, но искренние, идущие откуда-то изнутри. Было тяжело, потому что голова кружилась от температуры, перед глазами все плыло, но сильные руки держали слишком уверенно и надежно, чтобы можно было им не довериться. Поэтому я пересиливал себя, продолжая танцевать, прижимаясь к Флеммингу, наступая ему на ноги и хихикая, уткнувшись лбом в чужое плечо. Мы перемещались из угла в угол, путаясь в ногах, руках, вообще во всем. Словно бы он не был тренером по танцам, а я не ходил сюда уже черт знает сколько. Но это все равно приносило поразительное удовольствие. И расслабляло. По окончании песни мы оба замерли. Я чуть прогнулся назад, держась за его плечи и касаясь лба лбом, а он нагнулся ко мне, придерживая за талию и под спину. Его дыхание обжигало мне губы. - Я думал ты придешь дать мне в морду, - Брандон невесело усмехнулся. – Ведь из-за меня… - Замолчи, ладно? – попросил я, устало падая на пол и утаскивая его за собой. Флемминг удивленно захлопал глазами, а потом осторожно приложил прохладную ладонь к моему лбу. - Идиот, у тебя же температура! – выкрикнул он. – Ты зачем тогда сюда притащился? Тебе дома нужно отлеживаться! - Потому что потом не решился бы прийти, - просто ответил я, возвращая паникующего парня на место и прислоняясь спиной к его груди, удобно пристраиваясь между согнутых в коленях ног. – И сказать тоже бы не решился. - Сказать о чем? – осторожно спросил Брандон, обнимая меня поперек талии и прижимая к себе. Он был теплым и вкусно пах табаком и корицей. Его щека касалась моего виска, а дыхание щекотало кожу. - Не буду говорить, что проникся к тебе глубокой любовью за две недели болезни, - честно признался я, слыша его учащенное сердцебиение, - но могу сказать, что хочу попробовать влюбиться. В тебя. Дашь мне на это время? Брандон вздрогнул, словно бы через него пропустили электрический ток, и глубоко выдохнул. Он молчал, что слегка напрягало, но я не торопил, давая ему время прийти в себя и все обдумать. А потом он внезапно буквально впечатал меня в себя, утыкаясь лбом в плечо и осторожно целуя основание шеи. - Ты действительно хочешь со мной…? – выдохнул он коротко. – Чейз, ты действительно хочешь…? Господи, я сейчас сдохну прямо здесь! - Хочу, - я кивнул, улыбаясь и слегка наклоняя голову, открывая больший доступ к шее. – Я хочу быть с тобой. Если только ты готов терпеть «рыжего и веснушчатого идиота», как некто выразился ранее. - Мне нравятся твои волосы и веснушки, - заверил меня Флемминг, сильнее сжимая в руках и потираясь носом за ухом. – Черт возьми, мне нравится в тебе все, Чейз. Я запал на тебя, как только ты вошел в эти двери. Но думал, что у меня нет шанса. Ведь Уэсли… - К черту Уэсли, Бранд, к черту! – я улыбнулся, разворачиваясь к нему и зарываясь пальцами в черные волосы. Его лицо, на котором сейчас не осталось ни следа усталости и тоски, нравилось мне куда больше. Голубые глаза снова светились. Брандон тоже улыбался. - Я люблю тебя, - признался он. – Чейз, я люблю тебя. Вау, приятно, оказывается. - Ничего, если я не сразу отвечу? – мне нужно было время, чтобы сказать ему тоже самое. А фальшивить не хотелось. Он заслужил честности. - Я подожду столько, сколько нужно, - пообещал тот, сокращая расстояние между губами до нуля и целуя. И плевать было, что я просто ходячая переноска для бактерий. Сейчас плевать на все. На этот раз я не просто позволял себя целовать, кайфуя от каждого движения юркого языка. Я пытался отвечать. Неумело, неуклюже, но пытался. Повторял за ним, вылизывая его рот, покусывал и оттягивал нижнюю губу, слизывал мелкие капельки крови, выступающие из небольших ранок. Пальцами перебирал его слегка жестковатые волосы, прикасался всюду, куда только мог достать. Хотелось трогать больше, касаться, узнавать. Хотелось запомнить каждый изгиб, пройтись пальцами по напряженным мускулам рук, очертить выступающие ключицы, прикоснуться к бьющейся жилке на шее, ощущая зашкаливающий пульс. Мне внезапно было так мало. Внутри бушевало столько чувств. Я большую часть нашего знакомства ненавидел его, но теперь от одних его чутких пальцев, поглаживающих спину вдоль позвоночника, мозг просто расплывался. Перед глазами мутнело и темнело. Дыхание частило так, словно я пробежал марафон. Сердце билось где-то в глотке, гулко и быстро. Подстелив на пол свою байку, Брандон осторожно опрокинул меня на спину, нависая сверху и удерживая вес на руках. Его голубые глаза потемнели, стали синими-синими. Упавшие пряди волос мягко щекотали мое лицо. Флемминг медлил, хоть и смотрел голодно. От его взгляда горела кожа. И я сам протянул руки, обнимая его за шею и притягивая к себе. Бранд подчинился, снова накрывая мои губы своими и переплетая пальцы обеих рук. Я оказался буквально распластан на полу, без возможности двинуться, а его колено жестко упиралось мне в ширинку, надавливая. Тело мгновенно расслабилось, становясь похожим на желе или вату. Я едва ли понимал, что происходит. Перед глазами все плыло, и было так чертовски хорошо, как никогда и ни с кем. Резкое удовольствие било по нервам, а болезненные укусы до крови заставляли вздрагивать и тихо постанывать в поцелуй. Воздуха в легких почти не осталось. Я метался под Брандоном, извиваясь, как змея, стонал и откровенно льнул к нему, к его теплу, к бешеной одержимости, смешанной со щемящей нежностью, с которой он зализывал широкими движениями языка кровящие ранки. Было слишком горячо где-то внутри, словно по венам пустили кипяток. Кровь шумела в ушах. И только когда меня внезапно стал душить не вовремя возникнувший кашель, Брандон испуганно отпрянул, рассматривая мое далекое от прекрасного, перекошенное лицо. - Чейз, придурок! Да и я тоже хорош! – выругался он, поднимаясь и помогая встать мне. Оказавшись на своих двоих, я понял, насколько сильно меня трясет и шатает. Пол зала казался палубой корабля. Все из стороны в сторону качалось. Брандон быстро побросал в сумку все свои вещи и перекинул ее через плечо, закутывая меня в свою байку, так приятно и уютно пахнущую его парфюмом и им самим. Никогда не замечал за собой увлечение запахом мужских одеколонов. Видимо, Флемминг все же особенный, потому что от его запаха меня ведет, как кота от валерианки. - Идем уже, горе луковое, я отвезу тебя домой, - Бранд тепло улыбнулся, придерживая меня за плечи. - Не надо домой, - хриплым от кашля голосом попросил я. Парень посмотрел на меня внимательным, изучающим взглядом и вздохнул. - Ладно, что с тобой поделаешь? Тогда поехали ко мне. Этот вариант меня устраивал явно куда больше.