The flowers on the Heath

Вайолет хорошо помнила, как она проснулась первый раз в своей постели — вернее, в их с Эваном постели. Дитя унесли, чтобы она выспалась, и кто-то обтёр её влажной тканью. Она как будто и не спала всё это время, то проваливаясь в глухое бессознательное бесчувствие, то пребывая в полусне, не в силах даже пошевелиться, чувствуя, как по её телу водят влажной тёплой тканью. Тихо журчала вода, смутно знакомые женские голоса переговаривался вполголоса, но Вайолет не прислушивалась, не смотрела по сторонам. Перед её взором вился далеко вперёд, насколько хватало глаз, в белом и сверкающем безмолвии, бесконечный живой свиток. Цветные нити, с золотом и серебром, с зеленью и синим, с чёрным и алым — всё сплеталось и закручивалось самым невообразимым способом. И каждый раз, как очередная нить неизбежно рвалась от износа, от слишком сильного натяжения, она вздрагивала и чувствовала, как тяжёлая, тёплая рука ложилась на влажный лоб и приходило спокойствие. Проснувшись, она открыла глаза и молча смотрела на окно, в котором сияла весенняя зелень на старых дубах. Взгляд скользил уже по открытым ставням, стенам, потемневшему от копоти потолку, и глазам становилось больно от переплетения веток и перьев, бусин засохшего аконита и вороньих костей. И вдруг — она вскинулась, отбросив прочь руку Эвана, обнимавшего её. Вайолет хрипло зашептала, неловко пытаясь присесть и указывая рукой вперёд: — Убери это отсюда! Убери, прямо сейчас! — она выпрямилась, натягивая на себя одеяло. — А лучше сожги! В ногах, на раме кровати, которую поддерживали два высоких резных столбика, тихо поворачивался веночек из колючих веток терновника, ссохшихся ягод и перьев с тонкими белыми косточками.

***

Друн говорил вполголоса, а Вайолет слушала его, всё ещё привыкая к тому, что самое страшное позади. Порыв весеннего ветра за окном, в ночи, бросил в окно хлесткие струи дождя, и её мысли приняли обычный оборот. Зима кончилась, да. Дитя — вот оно, с нею, мальчик прекрасен и здоров. Кормилица, спешно и с огромным трудом найденная в Тамуэрте, прикладывает его к груди вместе со своим ребёнком, рождённым этой весной. Её мальчик только -только родился, в безопасных стенах городского жилища, а муж остаётся в городе, в скобяной лавке. Ведь рождение ребенка по весне, даже в городе - редкое исключение, огромный риск для выживания всей семьи. А Друн говорил и говорил, и Вайолет сделала усилие, чтобы понять его. — …ты была как раз там, где он тебя и оставил, Вайолет. Спала, лёжа на земле, на толстом шерстяном плаще, — он поправил сбившийся на бок тонкий льняной полог, прикрывавший спящего ребёнка в колыбели. — Сквозь твой плащ успела прорасти трава, что не удивительно за целых три месяца, — он говорил с улыбкой, пытаясь хотя бы немного сгладить то, что трудно было понять, и старательно избегая разглядывать глаза Вайолет, которые были разного цвета. — Целый месяц… — она повторила за ним эти слова и вздохнула, хмурясь и что-то обдумывая. — Да, время может идти по-разному, теперь я это знаю. А как ты там оказался, Друн? — Искал тебя. Мы все тебя искали. Каждый день кто-то один или сговорившись с товарищами, выезжали в лес и возвращались на следующий вечер. Эван же пару недель лежал в горячке, после того как ты пропала, Бенедикт его привёз через день, после того, как ты… — И что было с Эваном? — она сильно сжала простыню, и треск накрахмаленной ткани неприятно резанул слух. — Он был ранен, обычное дело для мужчины, — Друн пожал одним плечом, откинувшись назад в кресле и с интересом наблюдая за Вайолет. — Метался по лесу, пока не свалился с коня, всё хотел найти тебя как можно скорее. Где поранился — никто не знает, даже он сам. Почти у самой шеи, ещё совсем чуть-чуть, и через прорезанную артерию затопило бы все окрестности. Бен нашёл его за Мостом Тролля, и Эвану порядком повезло, что вонючка не учуял кровь нашего дорогого братца. — И что? Что это было за ранение? — она уже видела свежий шрам у мужа на шее, но на её вопросы Эван отвечать не стал, отмахнувшись и неизменно переведя разговор на что угодно. — Спросишь у него сама, Вайолет. Дай ему немного отдохнуть. Он отправился на кухню только полчаса назад, всё сидел в этом самом кресле и пялился на тебя и своего сына. Она вздохнула, отвернувшись. — Я должен кое-что тебе сказать, Вайолет. Она молчала, но её пальцы медленно перебирали простыню, комкая льняную ткань и тут же отпуская. — В тот самый день, когда охотники нашли тебя, я встретил сира Гиркаса де Литт, и он… — Я знаю, — она не повернулась к нему, и её глаза оставались сухими, — мой отец. Он не пережил эту зиму. — Не только он, его молодая жена и… — Я устала, Друн. Друн наклонился и осторожно сжал её руку, тут же отпустив. — Я всё понимаю, Вайолет. Конечно, тебе нужно отдохнуть и выспаться. Тебе очень повезло, роды прошли совершенно спокойно. Бетрис и Вельд прекрасно справлялись с любой скотиной. И не подумай, что это грубость, нет. Так что тебе повезло, что именно они нашли тебя. У меня маловато такого опыта. — Я очень плохо помню, как всё это было, — тихо сказала Вайолет, поморщившись. Помнила-то она почти всё, но желала поскорее забыть. — Думаю, так даже лучше. Иначе сгорела бы со стыда. И ещё, Друн, — она поёжилась под меховым одеялом, а ветер за окном снова зашумел. — Можешь не скрывать от меня ничего, я всё знаю. Про то, кто ранил Эвана. — И кто же? — Друн, уже собравшийся выйти из комнаты, обернулся к ней и с интересом всмативался в осунувшееся лицо молодой женщины. — Это сделала я, — она опустила голову вниз, утирая сухие глаза. — Будучи уверена, что это не он. И ещё. Эван очень изменился, он… совсем, совсем другой. Я как будто не узнаю его. Понимаешь, я знаю, вижу, что это он — но ведь помню-то я совсем другого Эвана. — И что тебя удивляет? — Друн подошёл к камину и поворошил затухающие угли. — Зима кончилась очень давно, Вайолет. А тебя не было достаточно долго, поэтому ты сразу увидела то, что медленно менялось на наших глазах и происходит каждую весну. — Но почему так получилось? Ведь тогда, ранней весной… мне ещё тогда показалось, что он немного другой, а сейчас… Друн медленно повернулся к ней и снова присел на краешек постели. Ребёнок тихо заворочался в постели и тут же затих, и они оба тут же повернулись в сторону колыбели. Но он спал спокойно, ведь кормилица ушла совсем недавно. — Вайолет, ты видела осенью то, что происходит с моим братом каждый раз — к холодам он меняется, уж таков он, и это его отличие от всех нас. Никто так больше не реагирует на приближение зимнего поветрия. Аконит немного сглаживает, но с каждым годом его действие всё слабее. И поверь, следующей осенью будет то же самое — холод и зима неизбежно возьмут своё, и мой брат станет таким, каким ты и узнала его: хамоватым молодчиком с замашками разбойника с большой дороги. — И что же мне делать всё лето? Друн пожал одним плечом, внимательно рассматривая в полутьме её лицо. — Ничего. Ждать зимы, всего-то лишь. Эван тебя любит, в этом можешь не сомневаться, просто по характеру он ближе к лету станет немного… поспокойнее и гораздо покладистее, и это пойдёт ему на пользу. Впрочем, как всегда. Именно летом они с Бенедиктом становятся чем-то похожи, и с возрастом, думаю, это сходство только усилится. — То есть мне нужно будет дождаться зимы, чтобы… — Вайолет замолчала, вздохнув и снова заворочавшись под своим одеялом. Она помнила, как в своей башне Фрейя встречала мрачный призрак, чьего появления она ждала много весенних, летних и осенних месяцев, и Вайолет стало не по себе. Так и она теперь будет ждать первых осенних холодов, чтобы её муж снова стал тем, кого она полюбила… Станет слишком сильно похож на того, в чьих зачарованных землях она провела почти всю весну, и где выносила ребёнка. А как ей любить Эвана сейчас? — Завтра я наведаюсь к Фрейе, что-то мой ворон вернулся от неё без вестей, — Друн встал, оправляя после себя постель. — Не грусти, Вайолет, впереди ещё конец весны и длинное лето. И вскоре вернётся Бенедикт, он ведь уехал не просто так, был ворон с вестями, он, знаешь ли, должен вернуться с невестой. Если всё будет благополучно, на праздник начала лета будет ещё одна свадьба. Так что потерпи совсем чуть-чуть, и ты будешь здесь не единственной женщиной семейства Мотт. — А ты, Друн? — Вайолет вдруг встрепенулась, захотев, видимо, сменить тему. — Ты как же, не думаешь попробовать найти своё счастье? — Нет, не думаю, — он улыбнулся, покачав головой. — Я уже пробовал, но попытка закончилась печально. Да и пока жива Фрейя, ни одна женщина не будет для меня достаточно хороша, уж поверь. — А она уже… — Вайолет осеклась, а Друн, уже взявшийся за ручку двери, обернулся. — постой, не уходи пожалуйста! — она засуетилась, оправляя своё одеяло с рубашкой и лихорадочно соображая, как сгладить неловкость. — Не подкинешь дров в камин? Я хочу встать и умыться, когда огонь будет поярче. А то всё-таки зябко в комнате. Да и Эдварда, пожалуй, возьму с собой в постель, не хочу, чтобы он спал один. — Хороший дождь сегодня ночью, да, — Друн кивнул, аккуратно подкладывая берёзовое полено в камин. — Не забудь потом закрыть заслонку, а то к утру при таком ветре вытянет из комнаты всё тепло. — Да, не забуду. Или Эван закроет, когда поднимется. Друн кивнул, улыбаясь, тихо затворяя за собой дверь. Но он не стал говорить любимой золовке, что сегодня Эван вряд ли сможет подняться к жене и сыну. Количество выпитого эля совместно с сиром Гиркасом и его оруженосцем Титусом приближалось как раз к тем значениям, после которых ночлег подразумевался исключительно в окрестностях конюшни или, на худой конец, у порога чулана Влада. А Вайолет, осторожно перекладывая к себе под бок мирно сопящего Эдварда Мотта, которого было пора перепеленать, проклинала себя, что у неё не хватило духу сказать Друну то, что она знала наверняка. Фрейя уже никогда не вернётся в свою башню, в лес за Мостом тролля, да и в ту лавку в Тамуэрте.