The flowers on the Heath

      Лес был очень старым. Уж это Фрейя знала точно. Древним он был, когда она ещё была совсем молодой, и с тех пор наверняка состарился ещё сильнее. Да и был ли он когда-нибудь молод, этот проклятый лес? Тролль его забери, вместе с этим буреломом и удушливой весенней жарой! Она не наступала на поваленные зимними бурями деревья, потому что знала, что нога может запросто провалиться, промяв трухлявую сердцевину или того хуже. Полугнилая древесина, покрытая влажным мхом, слишком скользка, и можно осмыгнуться, ударившись локтем или коленом, а кости у неё были слишком хрупкие. Она остановилась и подняла слезящиеся глаза вверх — солнце сияло сквозь кедровые кроны, заставляя щуриться и потом долго привыкать заново к лесному полумраку. Вздохнув, старуха покрепче ухватила сильной узловатой рукой клюку. Кто знал, кто бы ей нагадал, что вот так всё выйдет и придётся бродить по лесу, в котором она прожила всю жизнь, опираясь на прочную длинную палку. Прочную и надёжную — в отличии от её ставших слабыми ног… Да, тело её подводило, но крепость духа всё ещё была сильна. Она не собиралась сдаваться, а собиралась уйти с достоинством, не дожидаясь постыдного и жалкого конца. Друн прислал ей ворона, и в послании сына была не просьба, а почти приказ: ей следовало оставаться в своей башне и ждать его приезда, потому что он тоже что-то почувствовал. Фрейя упрямо мотнула головой, отгоняя назойливую мошкару, только-только пробудившуюся и особенно охочую до тёплой крови. Нет уж, свою кровь она прибережёт для другого дела. Когда она почувствовала это? Когда в её всегда крепкие, жилистые ноги пробралась коварным червяком постоянная, сначала почти незаметная, а потом каждодневная усталость? Когда недомогание сменилось отвратительной, старческой слабостью? Неужели в тот самый момент, когда она поняла, что эта настырная девчонка всё же добилась своего и явилась к ней в лавку, на весеннее торжище, в тягости? Каждую весну Фрейя ощущала, как заново расцветает. Как с каждым днём расправляется её сморщенная у глаз кожа, привыкшая за зиму к постоянному прищуру из-за слишком яркого снега. Как с волос, подобно снегу весной, медленно сходит седина, а спина распрямляется из-за отсутствия тяжёлой зимней работы. К середине осени всё это снова начиналось, но оно того стоило. Именно тогда, вместе с золотом и багрянцем медленной, но неотвратимой осенней поры, она могла надолго уходить из леса во владения Короля Тёрна. Одни древние боги знали, чем он там занимался летом и весной, но к середине осени он был снова возмужавшим и сильным, с необузданным огнём тёмных, закипающим глубоким лиловым в глазах на изуродованном лице её возлюбленного. Сейчас только середина весны, но она больше не будет ждать. Не будет каждое утро вычёсывать всё новые клоки белых волос перед тем зеркалом в своей лавке. Не желает ходить по улицам Тамуэрта, опираясь на клюку и делать вид, что не слышит криков мальчишек, обзывающих её старой ведьмой. Да, она с каждым днём всё больше становится похожа на ведьму — и сама прекрасно знала это. С того самого дня, как эта поганка, новая леди Мотт, явилась к ней, выставив вперёд свой живот, а старое чучело Гермет перестал являться на зов. Фрейя остановилась и перевела дух. Она порядком устала, но всё ещё была не так уж и плоха. При желании вполне бы могла дотянуть даже до следующей зимы, а с помощью сына — даже пережить её. Но только не так, нет. Она вытянула вперёд тощую, жилистую руку и, щурясь, внимательно разглядывала несколько мгновений тёмную пергаментную кожу на кисти. Ни дать, ни взять, как будто птичья лапа. Рука мелко подрагивала, а ногти начинали желтеть, или так ей казалось… Тихонько выругавшись и сплюнув, она заковыляла дальше. Кажется, именно здесь когда-то давно, лет двадцать назад, свалились крест-накрест два дерева, а сверху на них этой зимой повалило тонкую сосну. Те деревья давно сопрели, рассыпались прахом, но лапы молодой сосёнки, подрытой кабаном, должны были сохранить под собой немного зимнего холода. Остановившись и что-то бормоча под нос, Фрейя ворошила своей палкой начинавшие желтеть сосновые лапы. Под ними была просевшая, ещё прошлогодняя хвоя и песок, а вот подо всё это ещё набился снег, сохранившийся под шубой из прелой древесины до сих пор. Если хорошенько поискать, то в этом лесу до середины лета можно наскрести немного снега. Кряхтя и постанывая, она попыталась выдернуть из-под пожелтевших веток обломок полусгнившего ствола, но дерево было слишком мягким от старости, и сук обломался. Тихо выругавшись, она стала выламывать концы сосновых лап, накрывавших валежник. Было очень тяжело, а ведь ещё зимой она справилась бы с этой работой запросто! Но вскоре всё получилось. Фрейе удалось разворошить слежавшуюся кучу старого дерева, пересыпанную слоями влажной хвои, и почти у самой земли она нашла то, что искала. Толстый слой серого льда и снега, смутно белевшего на чёрном фоне сопревшего дерева. Не мешкая, тяжело и прерывисто дыша, Фрейя достала из-за пояса короткий, порядком сточенный кинжал, который всегда был с нею. Задрав рукав, щурясь, примеривалась долю секунды; где-то высоко, в соснах, проскрежетал ворон. — Ну уж нет, теперь уж поздновато, дружок, — прошептала она, с нажимом проводя вдоль сине-зелёной набухшей вены. Фрейя стала внимательно присматриваться, сжимая и разжимая крючковатые пальцы. — Да что б тебя… — она тряхнула рукой, но ни одной капли не появилось. Фрейя выпрямилась, заметив, как от резкого движения голова немного закружилась. Лес всё так же шумел вокруг, солнце трогало искрящимся золотом молодую поросль внизу. Она снова нагнулась, заметив, что и так мокрый, в серых потёках снег, становится всё более влажным и вот-вот истает окончательно. Проведя лезвием уже по другой руке, Фрейя снова ждала, даже давила на место пореза, но только испачкала пальцы в тёмной, густой крови. Ни одной капли. Тогда она вытерла грязные пальцы о снег и, тихо ругаясь, снова резала и давила, давила и резала. Уже потом, свалившись на бок, она вспомнила, что слишком давно не пила воды — просто забыла, вот кровь и загустела. — И я забыла его позвать… Надо же было позвать его! — она бормотала это, лёжа на боку, всё ещё сжимая слабыми пальцами изрезанную руку, уже теряя силы. — Я всё забыла, всё… слишком, слишком старая, чтобы… — Чтобы что? — его голос был у самого уха, а тепло дыхания расслабляло, избавляя от усталости. Фрейя повернула голову, но солнце всё так же слепило её слабые глаза. — Она, это она забирает всю мою силу, это всё она… — хотелось ещё что-то сказать, напомнить про данные клятвы и обещания, но усталость брала своё. — Да, это так, Фрейя. Время берёт своё, а твоё время почти кончилось, — в его голосе не было печали или грусти, да и Фрейя этого не ждала. — Дай-ка мне руку, вот так. Нет, не вставай, ты совсем устала. Он нагнулся ещё ниже, и Фрейя почувствовала, как ставшее вмиг лёгким тело отрывается от влажной и тёплой земли, буквально улитой её кровью. — Я так скучала по тебе, у меня не осталось сил ждать следующей зимы… — она гладила его по изуродованной щеке испачканными в крови узловатыми, неловкими и дрожащими пальцами, и он улыбался, глядя в её слезящиеся глаза. Звонкий, отчётливый звук совсем рядом разорвал привычную живую тишину древнего леса. Звук лопнувшей струны или нити. — Ну вот, теперь не останется места ни для скуки, ни для грусти. У меня всегда найдётся для тебя занятие, — он поймал её тонкие, нежные пальцы и осторожно сжал, любуясь вспыхнувшими искорками в широко раскрытых, влажных от слёз глазах. — А у тебя, Фрейя, наверняка есть парочка-другая интересных историй, которые я бы с удовольствием послушал, пока солнце высоко. Ну, давай, начинай прямо сейчас. Фрейя замерла на мгновение, качнув головой и почувствовав, как шеи коснулись тяжёлые серьги, с алыми рубинами в серебре. Она вздохнула, опустив глаза на свою работу и как будто увидев её в первый раз. В тонких пальцах, замерших над полотном, была зажата суровая нить, только что оборвавшаяся. Видимо, она задумалась о чем-то, слишком туго затянула — вот нить и оборвалась. Узор сбился, и теперь придётся обдумывать другую вязь, умело пряча свой промах и выплетая новые замысловатые петли. Солнечный блики скользили по свежей весенней листве, только что замолк менестрель, развлекавший дам, занятых работой, длинной и грустной балладой. Наверное, поэтому у неё такая печаль на сердце, а рука дрожит от усталости и напряжения… Вздохнув, Фрейя улыбнулась своей соседке, наклонившейся к ней. — Нет-нет, я всего лишь что-то задумалась. Вот, подвяжешь за меня нить? — Иди, иди отдохни, милая. И не грусти так, Фрейя. Попросим спеть для нас чего повеселее, день только начался! Кивнув, Фрейя передала из рук в руки нить, челнок, золотые ножнички и аккуратно встала, стараясь не спутать клубочки и мотки, иглы и длинные серебряные спицы. Тело было непривычно лёгким и гибким, запахи леса и весенних лесных цветов растревожили её и в голове отчего-то крутились совсем не слова из пропетой баллады, а что-то другое. Она вытянула вперёд тонкие сильные руки, затянутые в узкие рукава изумрудного атласа, шитого золотом. Два пальца на левой руке чуть покраснели у самого ногтя, надолго перетянутые прорвавшейся суровой нитью, кожа на запястьях болела. Да, она всего лишь устала, слишком усердно работая с самого утра после вчерашнего праздника, затянувшегося далеко за полночь. Пожалуй, даже заснула на несколько мгновений! Надо же, и ведь увидела очень длинный, путаный сон — непривычно яркий и плохо запомнившийся… А ведь дремала-то всего несколько мгновений. Что-то про старый лес, молодую злобную ведьму, исполненную недобрых желаний и сил на их свершение, а ещё вспомнила весну, сменившую длинную зиму. Ноги приятно ныли то ли от долгого сидения на подушках, то ли от вчерашних танцев и веселья. Чьи-то шаги заставили её обернуться, и тяжёлые серьги снова качнулись, сверкнув рубиновым цветом. Совсем юная дева, кутаясь в тяжёлый плащ, медленно шла к ним, выйдя из лесного полумрака, осторожно ступая и придерживая округлый живот одной рукой. И Фрейя вздохнула, улыбаясь и кивая самой себе. Всё шло своим чередом, всё так и должно быть, и больше беспокоиться и сожалеть не о чём. Дурной сон был на время забыт, а долгий, бесконечно длинный и упоительно-прекрасный день только начинался.